Найти Элизабет - Эмма Хили

– Я знаю. Продолжай.

– Я закопала ее в песок, – я двинулась вслед за Фрэнком, и мой голос странно отдавался эхом от стен. Мне вспомнилось, как в тот день Сьюки смеялась, и я мысленно представила эту картину: она вся засыпана песком. – И украсила песок ракушками, чтобы было похоже на платье. Потом, когда Сьюки выбралась, она встряхнула головой, и мама рассердилась, потому что песок с ее волос полетел на сэндвичи, и когда мы стали их есть, то на зубах скрипели песчинки. Но платье из ракушек было просто чудо, а не платье, – сказала я, спустившись до самой нижней ступеньки. – Сьюки даже заставила меня собирать белые ракушки, чтобы было похоже, будто под платьем надета нижняя юбка. Жаль, что тогда у меня с собой не было фотоаппарата.

– Да, мне тоже жаль, что у тебя его не было, – признался Фрэнк, поправляя мне воротник блузки. – Ступай домой, Мод. Я пойду выпью еще.

Он наклонился, поднял с пола скомканный конверт, сунул его в карман и ушел прочь.

– Подойди и постой здесь, мама.

Я останавливаюсь и чувствую, что меня слегка бьет дрожь. Пошел дождь, и в воздухе остался дым чьей-то сигареты. Хелен стоит, съежившись в крытой автобусной остановке. Она стоит прямо напротив лавки. Я подхожу ближе и как будто не дышу. Подношу руку к ее лицу. Хелен на мгновение закрывает глаза и поднимает руку. На ее запястье отметина, которая скоро превратится в синяк.

– Откуда это? – спрашиваю я и как можно осторожнее беру ее за запястье. И тотчас чувствую пульс, сильный и быстрый.

– Не важно, – отвечает она.

– Нет, для меня это важно. Ты моя дочь. Если тебе больно, то это важно для меня. Я очень тебя люблю.

Она секунду смотрит на меня, и я беспокоюсь – вдруг я опять сказала что-то не то? В следующее мгновение на меня накатывает усталость. Ноги больше не держат меня. Сейчас я как та игрушка, которая опрокидывается, если нажать на ее нижнюю часть. Пружина, удерживающая мои суставы, как будто распрямилась. Но руки Хелен хватают меня под мышки, и я нахожу под собой лавку. Пытаюсь поставить банку из-под пикулей себе на колени, но удержать ее не могу. Сиденье имеет небольшой наклон, так что или я, или банка соскальзываем с него. Содержимое моей «сокровищницы» трясется, и что-то начинает двигаться, покрывая слизью лягушачий глаз. Это действует мне на нервы. Я поворачиваюсь, чтобы сказать что-то сидящей рядом женщине, но по ее щекам скатываются слезы.

– Успокойтесь, дорогая, – говорю я. Она рыдает и прижимает ко рту ладонь. Я не знаю, что нужно сделать, чтобы ей помочь. Не могу понять, кто она такая. – Скажите мне, в чем дело, – прошу я ее. – Уверена, что все не так плохо, как вам кажется. – Я глажу ее по плечу, не понимая, как я оказалась здесь. Не помню, как пришла сюда. Возможно, я откуда-то приехала, но никак не могу вспомнить откуда.

– Это проблема с мужчиной? – спрашиваю я. Она снова смотрит на меня и улыбается, хотя явно еще не перестала плакать. – Он изменил вам? – уточняю я. – Ничего, вернется. Вы такая красивая девушка, – правда, на самом деле ее вряд ли можно назвать девушкой.

– Это не мужчина, – отвечает она.

– Неужели женщина? – удивленно смотрю я на незнакомку.

Она хмурится и встает, чтобы посмотреть на расписание автобуса. Наверное, она подумала, будто я сую нос в чужие дела. Два голубя воркуют, сидя на ветке дерева; они напоминают меня и эту женщину. Мы тоже переговариваемся, как птицы. Пытаюсь отогнать их взмахом руки, но мне приходится ловить банку, грозящую соскользнуть с моих коленей. Женщина снова поворачивается ко мне, и я рассматриваю ее лицо. Слезы она уже вытерла. Это Хелен. Сиденье как будто качается подо мной. Это же моя дочь, Хелен! Я сижу здесь, на остановке, рядом с ней, не зная, кто она такая.

– Хелен, – говорю я, прикасаясь к ее запястью, и замечаю на нем темную отметину. – Хелен.

Я не знала, что она моя дочь.

– Ты устала, – говорит она. – Обратно ты пешком не дойдешь. Я поеду и вернусь за тобой на машине. Хорошо, мама?

Мой желудок как будто растворился, проглотил самого себя. Я не знаю собственную дочь, и ее обращение ко мне – мама– кажется мне упреком.

Я роюсь в банке, пытаясь что-то из нее достать. К резинке для волос прилип осколок мятного леденца. Я лижу его край, но его вкус мне не нравится. Кроме того, к нему прилипли песчинки.

К автобусной остановке подходит какая-то пожилая женщина.

– Здравствуйте, дорогая, – говорит она.

– Здравствуйте, – отзываюсь я. Замечаю, что на ней стоптанные тапочки. Наверное, она еще более странная, чем я.

Хелен тоже с ней здоровается.

– Мне нужно подогнать сюда машину, – сообщает она. – Вы не присмотрите немного за моей мамой? Минут пять, не больше. – Хелен смотрит на расписание автобусов и хмурится. – Вы ведь не позволите ей уехать на автобусе?

Женщина соглашается и начинает что-то искать в своей сумочке. Хелен на секунду задерживается, прикусив губу, затем уходит, лавируя в потоке машин, и машет мне рукой.

– Она на день забрала вас, я угадала? – спрашивает женщина и отвинчивает крышечку бутылки, после чего делает долгий глоток. – Жаль, что меня никто не забирает. – Она указывает рукой на каменное здание с табличкой на фасаде.

– «Дом престарелых в Доус», – читаю я.

– Именно, – подтверждает женщина. У нее седые волосы, уложенные в аккуратную прическу. Они никак не гармонируют со старыми тапочками. – Сын попросил меня переселиться сюда. Сказал, что здесь мне будет лучше. Что я буду ближе к нему. Что он будет меньше беспокоиться. Он мог бы приезжать и навещать меня чаще, вывозить на природу. Но разве он это делает? – Она встряхивает завитыми седыми кудрями. – Так что я навсегда застряла здесь с этими филиппинскими лилипутами. Вообще-то они неплохие люди. Очень добрые. Постоянно улыбаются. Но они такие крошечные! Знаете, у меня такое чувство, будто я оказалась в Стране лилипутов. Там я единственная, у кого рост пять футов два дюйма.

Она делает еще один глоток из бутылки, и звук этот успокаивает меня. Она пьет с таким наслаждением, что я вспоминаю Фрэнка и духоту паба, когда-то мы с ним вместе туда заходили. Опускаю голову, рассчитывая увидеть свои голые коленки, но на мне брюки, а на коленях – стеклянная банка с непонятными мне предметами.

– После того как проведешь там даже немного времени, начинаешь терять себя. Я больше не помню, что мне нравится или не нравится. Они говорят: «Миссис Мапп не любит горох» или «Миссис Мапп любит «Старберст»[7]. Потом они спрашивают: «Так ведь, дорогая?» Я киваю, но не могу вспомнить, какой на вкус горох, и не имею представления о том, что такое «Старберст». То же самое и с телевидением. Они что-то включают и спрашивают: «Вам нравится?», и я снова киваю. Но никак не могу понять, что это, черт возьми, такое.