Танго с манекеном - Алекс Форэн

Каждый шаг приводил к движению бесчисленное количество Грегов и, казалось, что зал плотно населен одинаковыми синхронно двигающимися фигурами, управляемыми единым механизмом.

Один за всех… девиз мушкетера Гревена. Что же, неплохая коллекция – стоит заманить одного гостя, и готова армия одинаковых солдатиков.

Пожалуй, если здесь задержаться надолго, можно тронуться головой… Как будто оказался внутри гигантского послушного и чуткого калейдоскопа.

В торце зала было значительно темнее, здесь был небольшой промежуток между зеркалами, и через почти незаметную в этом освещении дверь он, испытывая облегчение, проник в следующий зал. Точнее, в анфиладу залов.

Здесь свет был хотя и приглушенным, но ровным, а музыки больше не было вовсе. Была тишина, и в ней – только его собственные шаги, отзывавшиеся гулким эхом. И это было странно, потому что недостатка в обществе более не существовало.

За карточным столом, поглощенные игрой, сидели несколько мужчин в камзолах и напомаженных париках. Седой алхимик варил свое зелье в медном тигле. Девица легкого поведения примеряла перед зеркалом кружевное белье. Палач в красном капюшоне стягивал веревку на шее у приговоренного.

Здесь были шуты и философы, простолюдины и вельможи, торгаши и юродивые…

Абсолютно подлинные. И абсолютно неживые.

Застывшие в момент страсти, отчаяния, открытия, победы, сомнения…

Чучела. Куклы безумного таксидермиста.

Холодная ящерица скользнула за воротник, и сердце пропустило удар.

Коллекция Гревена.

И в этот момент Грег вспомнил, где уже слышал эту фамилию. Музей восковых фигур. Парижская мадам Тюссо – месье Гревен…

Это просто восковые фигуры.

Почти сразу стало почему-то гораздо легче – исчезла львиная доля неопределенности. Как странно мы устроены – стоит назвать нечто и сразу кажется, что все понятно, контролируемо и почти готово есть с руки…

Он медленно переходил из зала в зал и через какое-то время даже понял, что способен фотографировать. В конце концов, не он ли собирался снимать парижские манекены и не для этого ли его пригласили сюда?

Он двигался от фигуры к фигуре, некоторых удостаивал лишь взглядом, у каких-то задерживался.

А вот и президенты… Не обращая внимания на столетнюю разницу в возрасте, Линкольн вел неслышную никому беседу с Кеннеди. Двое, убитых вечером пятницы… Какой, кстати, день сегодня? Все еще пятница…

Несколько минут он провел рядом с Человеком-невидимкой. Тот сидел на диване, читая газету, – костюм, ботинки, шляпа были на своих местах, но голова и кисти рук отсутствовали. Грег навел объектив на то место между воротником и шляпой, где должна была быть голова, а виднелась стена, на фоне которой сидел читающий… Идеальная прозрачность… Украшение коллекции – полная пустота в костюме, даже воска не потребовалось.

В боковом зале было устроено небольшое уютное, какое-то очень французское кафе. Некоторые столики были заняты. За стойкой, на месте бармена, стоял бородатый крепкий старик в свитере. Очень похожий на свои портреты, один из которых Грег совсем недавно видел в баре, куда этот самый старик любил когда-то заходить. Перед Хемом дымилась чашка с кофе. На самом деле дымилась…

Грег подошел к стойке и дотронулся до чашки. Она была горяча, от нее шел аромат хорошего крепкого кофе. Спасибо, месье Гревен, наконец-то. Это то, что сейчас надо.

Он взял чашку и сел за ближайший столик – рядом с неподвижным Жаном Рено в кожаной куртке.

У фотографа перерыв. Гулял-гулял по музею, а потом решил попить кофейку с хорошим актером… Он подмигнул Хему и подумал, что в Ришаре Галльяно все-таки что-то есть от него, и ему пошел бы такой свитер.

Господи, при чем здесь свитер…

Что там дальше по сценарию этой античной мистерии?

Анфилада закончилась, и он внезапно оказался в камерном театре. Бархатные кресла, ложи несколькими ярусами, небольшая сцена. Казалось, был антракт – большая часть кресел была свободна, лишь в некоторых видны были человеческие фигуры. Несколько таких подобий человека как бы застыли, прохаживаясь между рядами, когда кто-то могущественный крикнул им всем «замри!»

Грег ходил между ними, единственный здесь неподвластный этому окрику. Вот человек, надкусывающий яблоко и никак не могущий его проглотить. Жаль, яблоко восковое, ах, как жаль…

Девушка. Миленькая… Сквозняк приподнял подол ее юбки, но она не в силах ее одернуть. Извините, мадемуазель, флирт с манекенами не манит.

Он поднялся по ступеням на сцену. Театр одного актера для самой избранной публики… И самой терпимой… Здесь никто не освистает, не засмеет, как бы посредственно ты ни выступал.

Но и восторгов не будет. Не царское это дело – проявление сильных эмоций. Таким людям к лицу равнодушие…

Немногие залы собирали таких зрителей. Отсюда, вглядевшись в ряды кресел, он вдруг понял, что все лица – знакомы. Кого-то он знал по именам, кого-то смутно помнил по учебникам истории, кого-то, даже если тот стоял к нему спиной, узнавал просто по костюму и фигуре… Иерархия славы – добиться того, чтобы тебя увековечили в воске…

Выйти на авансцену и крикнуть что-нибудь такое, от чего они все оживут…

Что же крикнуть-то?

Он снова посмотрел в зал, и ему стало не по себе.

Пожалуй, это сонное царство проживет без самодеятельного представления на сцене. Танцы и песни отменяются, можете расходиться, господа, деньги за билеты получите у месье Гревена.

Возвращаться вниз, к этим замершим зрителям, не хотелось, и он, раздвинув тяжелые портьеры, шагнул вглубь – за кулисы.

Здесь было совсем темно. Он выставил вперед руку, чтобы внезапно не натолкнуться на что-нибудь, и, делая осторожные шаги, пошел вперед.

Почти сразу рука уперлась в холодную гладкую поверхность. Он провел по ней рукой сначала в одну, а потом в другую сторону и не смог нащупать край.

Достаточно, нужно выбираться отсюда. Как назло, в карманах не было ни спичек, ни зажигалки. Можно заставить сработать вспышку, но в полной темноте это будет мгновенно и слишком… брутально.

Есть телефон. Надо же, он все же пригодился здесь, хотя и таким странным образом.

Он достал трубку и, направив ее экраном от себя, нажал кнопку, чтобы заставить засветиться экран.

В нескольких сантиметрах от лица вспыхнули уставившиеся на него расширенные зрачки и расплывчатые очертания человеческого лица.

Секундное потрясение было таким острым, что он чуть не выронил телефон.

Зеркало. Черт, это просто мутное зеркало, в которое он уперся…

Вытерев тыльной стороной ладони выступивший пот, он повернул светящийся дисплей в сторону.

Вот она, дверь. Выход.