Худышка - Иби Каслик

Дорогой Господи, это я, Маргарет (шучу, это Холли).

Я никогда ничего не прошу. Я знаю, что меня вытурили из школы. Извиняюсь.

(И если ты это читаешь, если он это читает, привет, пап! Привет!) Ты все-таки его забрал, но я тебя не упрекаю, ничего подобного, я только хочу сказать, что с тех пор, как его нет, нам с мамой и Жизель живется как-то погано.

Но ты об ЭТОМ все знаешь, и я не о нем, а о Жизель. Если бы ты ей как-то помог, я была бы очень благодарна и пошла бы в церковь и помолилась, или стала бы читать вслух для слепых, или сделала бы все, что ты хочешь (только дай мне знать).

Видишь, я только хочу, чтобы моя сестра Жизель Васко поправилась и стала врачом или кем угодно, кем захочет.

Раз ты все равно можешь читать мои мысли, я даже не буду делать вид, что это бескорыстная просьба, потому что это не так. Я просто чувствую, что никто в нашем доме не сможет жить нормальной жизнью, если она не понравится, и это меня убивает, пусть даже моя жизнь убогая и недоделанная.

А еще сегодня мама пошла на работу, и поскользнулась, и упала перед домом, и не могла подняться, а только кричала и кричала, пока я не отвела ее и дом и не уложила на кровать, и она не смогла пойти на работу, потому что вывихнула лодыжку, и думает, что Жизель умрет.

К тому же вчера у Жизель стали выпадать волосы. Ее длинные волокнистые дреды просто стали как бы отделяться от головы, и это было очень грустно. Я хотела сбрить ее волосы с подушки и спрятать, пока она спит, но она все равно проснулась полулысая и стала кричать: «Черт, я что, на химиотерапии?» (прошу прощения) – а потом все плакала и плакала, совсем кик мама, по своим волосам, хотя, как тебе известно, у нее гораздо больше причин для плача, чем одни волосы.

Так что если бы ты сделал так, чтобы они перестали плакать, и дал бы мне знать, куда девать сестрины волосы, и (или) помог бы ей выздороветь, я была бы очень благодарна.

Спасибо, что уделил мне время.

Холли Васко.

P.S. Я тебя всегда любила.

Я сижу в машине, в ней громко играет радио, а Сол ставит машину во второй ряд и бежит в редакцию новостей.

Однажды Жизель сказала мне, что, если бы Сол был честолюбив, он бы через пару лет легко стал редактором отдела, если бы захотел, но ему наплевать.

«Он боится успеха, – сказала мне Жизель, посасывая леденец перед телевизором. – А боятся успеха те, кто боится неудачи, поэтому он всю жизнь просидит на одном месте. Но, по крайней мере, он умеет что-то делать, а не только пить». Она говорила все это с таким непререкаемым видом, как будто считала себя лучше Сола. У нее было такое выражение лица, что мне захотелось дать ей пощечину, сделать ей больно. Мне захотелось спросить ее, а где, по ее мнению, всю жизнь просидит она, если будет смотреть старые ситкомы, расхаживать в лохматых тапках в виде зебры и поношенном белье и объедаться шоколадными конфетами…

Пока Сол в редакции, я заглядываю в его бардачок. Там самые обычные вещи: права, какие-то болты, крышки от пивных бутылок, окурок и полароидная фотография, на которой Жизель танцует в клубе, у нее полузакрыты глаза, она поет в пивную бутылку, как в микрофон. На ней ярко-оранжевая майка, дреды стянуты свободным, но аккуратным хвостом, и она кажется счастливой. Я думаю, кто ее сфотографировал, и пытаюсь вспомнить, когда она в последний раз ходила танцевать, но не могу.