Список ненависти - Дженнифер Браун

– Я сам ей сказал.

Наступила тишина. У меня мерзли пальцы. Я напряженно смотрела на них, ожидая, что ногти сменят цвет с ярко-розового на фиолетовый или льдисто-голубой, как меняют цвет кольца настроения. Может, стоило накрасить их грязно-желтым? Меня мучил вопрос: кто является самозванкой – прежняя Валери или новая? После стрельбы меня часто охватывало ощущение, что я в любой миг могу сменить ипостась.

– Я все рассказал ей, – наконец заговорил папа. – Твоей маме.

Я ничего не ответила, не зная, что сказать. Что я могла на это ответить?

– Разумеется, она приняла это не слишком хорошо. Сильно разозлилась. Попросила меня уйти.

– Оу, – выдохнула я.

– Если для тебя это имеет значение, то я люблю Брили. Люблю ее довольно давно. Скорее всего, мы поженимся.

Для меня это имело значение. Но, наверное, не в том смысле, на какой надеялся он. Я с каким-то мрачным удовлетворением подумала – теперь у меня будет мачеха. В мою жизнь она вписывалась «на ура». Я даже почувствовала укол сожаления. Нас с Ником и это бы роднило, у него ведь был отчим.

Мы с папой помолчали.

Интересно, о чем он думал? Почему не уходил? Ждал моего прощения? Моего понимания? Что я великодушно приму Брили в свою жизнь?

– Как давно ты и… она… вместе? – спросила я.

Папа поднял на меня взгляд, и я поразилась тому, какую глубину увидела в его глазах. Наверное, я никогда раньше не всматривалась в них. Всегда считала папу ограниченным. Думающим только о своей работе. Никогда не проявляющим ни злости, ни нетерпения.

– Мы были вместе задолго до стрельбы. – Папа печально рассмеялся. – Случившееся в какой-то мере сблизило меня с твоей мамой. Мне стало сложно расстаться с ней. За последние месяцы я миллион раз разбивал сердце Брили. Я собирался летом переехать к ней. К этому времени мы уже должны были пожениться. Но стрельба…

Он, как и многие другие, умолк после этого слова, словно оно само по себе объясняло все и вся. Но я и так поняла, о чем он. Стрельба изменила все. Для всех. Даже для Брили, которая не имела ничего общего с «Гарвином».

– Я не мог оставить Дженни после случившегося. Ей через многое пришлось пройти. Я уважаю твою маму и не хочу причинять ей боль. Но я не люблю ее. Не люблю ее так, как люблю Брили.

– Значит, ты решился сделать это, – поняла я. – Уйти.

Папа медленно кивнул.

– Да. Так будет правильно. Я должен уйти.

Мне бы хотелось разозлиться на него. Закричать: «Нет! Ты не должен уходить! Ты не можешь уйти!». Но не получалось. Правда в том – и мы оба это знали, – что в душе он давно уже был не с нами. Заставлять его остаться, когда он хочет быть в другом месте? Это не выход. Папа тоже оказался жертвой стрельбы. Одним из тех, кто не избежал ее последствий.

– Ты злишься? – спросил он.

Опять странный вопрос.

– Да.

И я действительно злилась. Но на него ли? Однако вряд ли ему стоило это говорить. Вряд ли ему хотелось это слышать. Думаю, ему важно было знать, что я злюсь, так как мне не плевать.

– Ты когда-нибудь простишь меня? – спросил папа.

– А ты когда-нибудь простишь меня? – ответила я вопросом на вопрос, посмотрев ему в глаза.

Он несколько долгих мгновений не отводил взгляда, затем молча встал и направился к двери. Дойдя до нее, не обернулся.

– Нет, – ответил он, стоя ко мне спиной, положив ладонь на дверную ручку. – Может, я плохой отец, но я не знаю, смогу ли простить тебя. Какое бы решение ни вынесла полиция, ты в любом случае повинна в стрельбе, Валери. Ты составляла Список. Вносила в него имена. Ты вписала в него мое имя. А ты ведь неплохо жила. Может, ты и не спускала курок, но трагедия произошла из-за тебя. – Папа открыл дверь. – Мне очень жаль. Правда. – Он вышел в коридор. – Я оставлю у твоей мамы мой новый адрес и номер мобильного. – И он медленно ушел.

29

По обыкновению я решила не идти на ужин и взять что-нибудь перекусить, когда все лягут спать. Подождала, пока полоска света под дверью не погаснет, и тихонько вышла из комнаты.

Спустившись в кухню, сделала себе при свете холодильника сэндвич с арахисовым маслом и фруктовым джемом и уселась за стол. Мне было уютно в темноте. Казалось, она хранит мои тайны. Казалось, я могу укрыться в ней от окружающей меня несуразицы. А как еще назвать происходящее? Несуразица и есть. Когда кучу твоих одноклассников застрелили, многое в этом мире – даже уход из семьи отца – воспринимается как нечто пустячное.

Я доела сэндвич и встала, собираясь подняться к себе. В гостиной кто-то шумно шмыгнул носом и кашлянул. Я застыла.

Послышался всхлип и шуршание вытаскиваемой из коробки бумажной салфетки.

Я обогнула угол и всмотрелась во тьму.

– Эй? – тихо позвала я.

– Иди спать, Валери, это я, – отозвалась мама из темноты, со стороны дивана. Ее голос звучал гундосо и хрипло.

Она опять шмыгнула носом. И опять зашуршала вытаскиваемая из коробки салфетка.

Вместо того чтобы идти наверх, я прошла в гостиную, остановилась за креслом и положила ладони на его спинку.

– Ты в порядке? – спросила я.

Мама не ответила.

Я обошла кресло, собираясь сесть в него, но передумала и опустилась на пол в нескольких футах от дивана. С такого расстояния я различала маму, видела расходящиеся на ее коленях полы белого халата.

– Ты в порядке? – повторила я.

Последовало долгое молчание. Я уже подумывала уйти к себе, когда мама наконец заговорила:

– Значит, ты все-таки ешь? Я сказала доктору Хилеру, что последние недели ты ничего не ешь.

– Я спускаюсь в кухню поздно вечером. И я не больна анорексией, если ты подумала об этом.

– А о чем еще я могла подумать? – В голосе мамы слышались слезы, она беззвучно плакала. – Ты стала такой худенькой. И совсем ничего не ела при мне. Доктор Хилер предположил, что ты ешь, когда меня нет рядом.

Очередное очко в пользу доктора Хилера. Порой я забываю о том, что он защищает меня даже в мое отсутствие. Интересно, сколько раз он успокаивал маму, разволновавшуюся из-за какой-нибудь ерунды?

– Папа ушел? – помолчав, спросила я.

Видимо, мама кивнула – слегка качнулся ее силуэт.

– Теперь он живет с ней. Это к лучшему.

– Ты будешь по нему скучать?

Мама глубоко вздохнула и порывисто выдохнула.

– Уже скучаю. Но не по тому мужчине, с которым прожила последние годы. Я скучаю по тому мужчине, которому ответила: «Я согласна». Ты, наверное, не поймешь.

Я задумчиво покусала губу. Обидеться на нее за то, что она отмахивается от меня? Разозлиться?