Прерванная жизнь - Сюзанна Кейсен

В нашем параллельном мире случались вещи, которые никогда не происходили там, откуда мы прибыли. Но если они там и случались, то для нас уже не были чужими, поскольку ранее их различные вариации неоднократно происходили в нашем мире. Это так, будто мы составляли провинциальную публику (такой себе Нью Хейвен по отношению к громадному миру Нью Йорка), перед которой история проводит генеральные репетиции своих последующих спектаклей.

Возьмем, к примеру, это дело с сахаром и с Вэйдом, парнем нашей Джорджины.

Познакомились мы в кафетерии. Вэйд был смуглый и чертовски пристойный, во всем американском смысле этого слова. Трудно было не обратить на него внимания – это по причине его приступов злости. А злился он по самой малейшей причине, буквально багровел от злости. Джорджина объяснила мне, что вся проблема заключалась в личности его отца.

– Старик был шпионом, а Вэйд злится, что никогда не станет таким, как он, таким крутым.

Меня гораздо сильнее заинтересовала личность отца Вэйда, чем Вэйдовы комплексы.

– Нашим шпионом? – спросила я.

– Понятно, что нашим, – ответила мне Джорджина, но не захотела добавить ничего больше.

Вэйд и Джорджина садились на полу в нашей комнате и шепотом разговаривали друг с другом. Я была той третьей, которой следовало оставить их одних, и чаще всего я так и делала. Но как-то раз мне вздумалось не дать Вэйду покоя и узнать побольше про его отца.

Вэйд же любил про него рассказывать.

– Он живет в Майями, во Флориде, и в любой момент может перебраться на Кубу. Он принимал участие во вторжении на Кубу, убил там несколько десятков человек, голыми руками. Он знает, кто убил президента.

– Это он убил президента? – спросила я.

– Не думаю, – скептически ответил Вэйд.

Фамилия Вэйда была Баркер.

Следует признаться, что я не верила ни единому слову из рассказов Вэйда. В конце концов, он был всего лишь семнадцатилетним парнем с поехавшей крышей – к тому же, столь резким, что в моменты возбуждения с ним могли справиться только два рослых санитара. Иногда его закрывали в его отделении на неделю, и Джорджина не могла с ним встречаться. Когда же он приходил в себя, то снова начинал в нашей палате свои визиты на полу.

Отец Вэйда имел двух дружков, которые в наибольшей степени ему импонировали. Звали их Лидди и Хант. «Эти типы способны на все» – говаривал он про них. А говаривал он это довольно частенько и, похоже, его это даже немного доставало.

Джорджине не нравилось мое любопытство относительно отца Вэйда, она полностью игнорировала меня, когда я сидела рядом с ними на полу. Только вот сдержаться я никак не могла:

– На что способны? – допытывалась я. – Ну, и чего такого могут эти типы сделать?

– Этого я сказать тебе не могу, – отрезал Вэйд.

Вскоре после этого с Вэйдом вновь произошли новые вспышки гнева, которые продолжались несколько недель.

Без Вэйда Джорджина сделалась нервной. Поскольку я сама чувствовала себя несколько виноватой в его отсутствии, то пыталась отвлечь ее и найти ей какое-нибудь развлечение. «Давай переставим мебель в комнате», – предлагала я ей, или же «Давай сыграем в скрэббл», или «Давай что-нибудь приготовим в кухне».

Вот эти кулинарные предложения до нее дошли.

– Давай сделаем карамель, – сказала она.

Я была удивлена тем, что карамель могут приготовить на кухне всего два человека. Я была свято уверена, что процесс переваривания сахара требует целой кучи народу и сложнейшей машинерии, точно так же, как и для производства автомобилей. Но, согласно тому, что говорила Джорджина, нам была нужна всего лишь сковородка и, понятное дело, сахар.

– Когда карамель уже сделается, – инструктировала она меня, – мы сольем ее на пергаментную бумагу и сформируем шарики.

Медсестрам ужасно понравилось то, что мы крутимся в кухне.

– Небольшая практика перед тем, когда вы поженитесь с Вэйдом? – спросила одна из них.

– Не думаю, чтобы Вэйд годился в мужья, – ответила ей Джорджина.

Даже тот, кто никогда этим не занимался, наверняка понимает, каким горячим должен быть сахар, чтобы в конце концов превратиться в карамель. Именно таким горячим он и был, когда сковорода выскользнула у меня из рук, и половина горячей карамели вылилась на руку Джорджины, держащей передо мной пергаментную бумагу.

Я завопила на всю Ивановскую, зато Джорджина даже не пискнула. В кухню влетели медсестры, приложили кусочки льда, намазали какими-то мазями, сделали перевязку. Я продолжала визжать, зато Джорджина стояла совершенно невозмутимо, вытянув перед собой свою засахаренную руку.