Женское счастье - Наталья Никишина

Звонок. На сей раз в дверь. Очень странно. Мои знакомые знают, что я не переношу спонтанных визитов.

В дверях стоит незнакомый мужчина. Одет слишком тепло для нашей зимы. Наверное, приезжий, ошибся адресом. И говорит он ужасно хриплым голосом.

— Юля?

— Да, я — Юля. А вы по какому вопросу? — спрашиваю я, решив, что его отправили ко мне с работы.

— Юлечка, ты не узнаешь?

— Нет, не узнаю…

Про себя я чертыхаюсь: точно кто-то из дальних родственничков. Он снимает запотевшие очки, и я вижу серые глаза. Которые не забывала никогда…

— Пашка! — кричу я, и мы обнимаемся. И целуемся. А потом начинается дикая суета с какими-то пакетами и накрыванием на стол. Потому что время бежит и пора поднимать бокалы за старый год. Потом мы торопливо, словно опаздываем, расспрашиваем друг друга о знакомых… Собственно, расспрашиваю в основном я. Почему-то мне важно знать, что там построили в нашем городе и что продают в магазинах. Я кормлю его и подливаю вино, а сама исподволь разглядываю. Почему я не узнала его сразу, ведь он почти не изменился… Строгий костюм… Короткая стрижка. Вот только очки и седина. Совсем немного седины, и она ему идет…

— А ты совсем не изменилась, — говорит он.

По телевизору вовсю идут праздничные программы. И под старенькую «АББА» он приглашает меня танцевать. И мы снова целуемся. Так, как я не целовалась тысячу лет, до головокружения, до потери пола под ногами. После этого говорить о всяких пустяках получается плохо. Но ведь что-то говорить надо.

— Как ты живешь? — спрашиваю я.

— Нормально. Сын поступил в институт. Дела на фабрике идут неплохо.

— А жена? — вежливо интересуюсь я.

— Жена? — почему-то удивляется Павел. — Наверное, нормально. Мы же в разводе…

Господи, как будто я в курсе его семейных дел. А по телевизору уже бьют куранты. Двенадцать. Звонит Мышка. Поздравляем друг друга.

— Ты одна? — спрашивает Машка.

— Нет. У меня гость.

— А… Ну, общайтесь, — разрешает она.

И мы общаемся.

— Юля, почему ты тогда уехала? Я все эти годы думаю об этом. Я был виноват, наверное, что тянул с предложением. Дурак был… Боялся тебя с родителями знакомить. Мама очень была против тебя настроена. Что-то ей там рассказали такое… Но ведь все утряслось бы. Почему ты тогда так? Сразу?

— Ты что, Паша? У тебя амнезия, что ли? Ты же меня бросил! На ком-то женился!

— Юля, что ты несешь! — кричит Павел, словно события, о которых мы говорим, происходили вчера. — Я ни на ком не собирался жениться. Вспомни. Ты уехала в колхоз. Я заболел воспалением легких. Позвонить тебе было некуда. А когда я пришел к тебе, родители сказали, что ты уехала в Сибирь, на стройку.

И я вспомнила честные Наташкины глаза, которые она вытаращила на меня тогда…

— Но ведь Наташка к тебе заходила… И ты ей сказал…

— Какая Наташка?

— Ну, она нас еще познакомила!

— А! Так это она… Но ты! Почему ты сразу поверила ей? Почему со мной не повидалась?… Я же искал тебя. У родителей твой адрес взял. А ты со стройки уже уехала. Потом они мне сказали, что ты замуж вышла…

И я плачу, а Павел гладит меня по голове. И мы сидим в обнимку. Он спрашивает, проводя тяжелой ладонью по моей стрижке:

— Где твоя коса?

Где моя коса? Там же, где моя юность… Там же, где наша любовь, бедный мой Павлик… Павел встает и ищет что-то в своей сумке. И достает оттуда веточку. Прихотливо изогнутую, с засохшим, свернувшимся в трубочку листом… На ней маленькая гроздь черных ягод…

— Вот. Наш виноград. Тебе привез…

А потом звонит Миля, мои родители, Таня и Люся, какие-то пьяные вусмерть друзья…

Ночь переходит к рассвету, когда я наконец догадываюсь спросить:

— Паша, а как ты здесь оказался? Ты в командировке?

— Слушай, это у тебя амнезия, что ли? Ты же сама меня позвала!

И я выслушиваю замечательную историю о том, как неделю тому назад я сама позвонила Павлу и, расспросив его о семейном положении, пригласила к себе на праздник.

— И что, ты поверил, что это я?

— Ну, голос-то был твой… Ты, правда, так хихикала загадочно… Но все выражения твои… Сразу так нараспев: «Па-а-ша!» Кто ж еще?

Понятно кто. Мыша, конечно. Вынимаю пачку старых писем, что нашла у нее в комнате. Вот, мамино письмо. В нем приписка: «Заходил Паша Акиншин, спрашивал про тебя. Живет он по-прежнему на Васильевской». Я помню это письмо. Машке тогда исполнился год. И я выбросила из головы эти строчки. Значит, Мышка нашла его просто по фамилии и адресу.

— Это моя дочь тебя сюда вызвала, — объясняю я Павлу.

— А я думал, это ты… Зачем она это сделала?

— Пашка, ты все такой же тугодум…

— То есть… Ты хочешь сказать… Ты ей про меня говорила? Да?

Ах, Пашенька, да ничего я толком ей про тебя не говорила… Так, в общих чертах. Но она как-то поняла, что ты мне нужен. Родным, добрым своим сердечком почуяла, что мне тебя не хватает… Именно тебя, медленно соображающий возлюбленный былых дней! И остаток ночи, и сумрак зимнего рассвета мы говорим, целуемся и опять говорим…

1 января

А утром, когда мы завтракаем в кухне и постель уже стыдливо застелена, прибегает Машка.

— Мамсик! Как тебе мой подарочек? Па-аша, вы на меня не сердитесь?

И последнее, что я слышу, перед тем как она врубает Земфиру на полную мощность:

— А это что за жалкая веточка? Это ваш легендарный виноград, что ли?

За окном падает снег. Настоящий светлый снег нового года. И он укрывает благословением огромный ясень, наш дом и нас. Мою дорогую дочь, строптивую и непослушную… Павла, с которым связывает меня общая надежда на будущее, неуверенная и робкая… И меня, с моими стирками, уборками, звонками, работой, руганью и любовью, любовью, любовью…