Дети нашей улицы - Нагиб Махфуз

Жертвой очередного приступа гнева аль-Габаляуи стала одна из женщин дома. Он кричал во весь голос, проклиная служанку Наргис. Наргис выставили вон в тот же день, как стало известно о ее беременности, которую женщина не могла больше скрывать. Только позже выяснилось, что Идрис взял ее силой за день до того, как его самого изгнали. Наргис покинула дом, плача и хлеща себя по щекам. Целый день она скиталась, пока ей не встретился Идрис и, не сказав ни доброго, ни худого слова, взял к себе, посчитав, что она может еще пригодиться.

Однако любое горе, сколь бы сильным оно ни было, постепенно забывается. Жизнь в Большом Доме стала входить в привычное русло — так бежавшие от землетрясения возвращаются в свои дома. Радван, Аббас и Джалиль вновь собирались на крыше, а Адхам отводил душу в саду со свирелью. Мысль об Умайме не выходила у него из головы и грела его, когда он вспоминал ее отчетливую тень, как бы вышедшую из объятий его собственной. Войдя в комнату матери, Адхам застал ее за вышивкой шали. Он открылся ей, заключив:

— Это Умайма, мама, твоя родственница.

На лице матери появилась слабая улыбка: она не в силах была превозмочь болезнь, даже услышав такую счастливую новость.

— Да, сынок, — сказала она, — Умайма хорошая девушка. Вы подходите друг другу. Даст Бог, она сделает тебя счастливым.

Увидев, как от радости порозовело лицо сына, она добавила:

— Однако не следует баловать ее, сынок, не порть себе жизнь. Я переговорю с отцом. Дай Бог, увижу твоих детей до того, как меня заберет смерть.

Когда аль-Габаляуи пригласил Адхама к себе, он был полон благодушия. «Ничто не сравнится с жестокостью отца, кроме его милости», — подумал он про себя. Отец сказал:

— Вот ты уже и женишься, Адхам. Как быстротечно время! В этом доме презирают тех, кто ниже, но твой выбор — знак уважения к матери. Да пошлет тебе Бог здоровое потомство! Аббас и Джалиль бесплодны, у Радвана младенцы умирают. Все они ничего не унаследовали от меня, кроме высокомерного нрава. Пусть дом наполнится твоими детьми, иначе жизнь моя пройдет бесследно.

Такой свадьбы, как у Адхама, на нашей улице еще не было. По сей день о ней рассказывают как о знаменательном событии. В ту ночь на деревьях и на стенах развесили фонари, превратившие дом в островок света посреди унылой пустыни. На крышах разбили шатры для певцов, столы с едой и напитками растянулись из зала в сад и оттуда через ворота на улицу. Сразу после полуночи свадебная процессия пришла в движение, выйдя из аль-Гамалии. В ней участвовали и те, кто любил аль-Габаляуи, и те, кто его побаивался. Адхам в шелковой галабее и расшитой повязке на голове шагал между Аббасом и Джалилем. Радван шел чуть впереди. Слева и справа люди несли свечи и розы. Во главе этой свадебной процессии выступали певцы и танцоры. Громко раздавалась песня, люди подхватывали ее и восторженно поздравляли аль-Габаляуи и Адхама. Квартал не спал, звучали радостные песни. От аль-Гамалии прошли через аль-Атуф, Кафар аль-Загари и аль-Мабиду. Даже бандиты приветствовали свадьбу, кто песнями, кто танцами. В харчевнях бесплатно разливали пиво, и даже юнцы захмелели. Во всех курильнях гуляющим бесплатно раздавали кальяны, и воздух наполнился запахом гашиша и индийского табака.

Внезапно в конце улицы, словно отколовшись от тьмы, возник Идрис. Он нарисовался у поворота, ведущего в пустыню, в свете фонарей, которые несли во главе шествия. Державшие светильники остановились, по рядам шепотом пронеслось имя Идриса. Увидев его, танцоры застыли на месте, тотчас стихли дудки и онемели барабаны. Веселье кончилось. Люди задались вопросом: как поступить? Смолчать? Тогда не избежишь беды. Побить его? Так ведь это же сын аль-Габаляуи, как-никак.

— Чья это свадьба, подлые трусы? — закричал Идрис, размахивая дубинкой.

Никто не ответил, все вытянули шеи в сторону Адхама и братьев.

— С каких это пор вы стали друзьями сына рабыни и его отца?

Тогда Радван сделал шаг вперед и громко сказал:

— Брат! Лучше тебе пропустить свадьбу. Так будет мудрее..

— Кто бы говорил, Радван! — насупился Идрис. — Ты брат-предатель и трусливый, пресмыкающийся сын, продавший честь и братство за лепешку.

Радван продолжал уговаривать его:

— При чем тут люди, если ссора между нами?

— Людям известно о вашем позоре, — загоготал Идрис. — Если бы их не съедал страх, на эту свадьбу ни один музыкант или певец не явился бы.

— Отец вверил нам брата, и мы будем защищать его, — решительно сказал Радван.

— Ты за себя-то можешь постоять, защитник сына рабыни? — снова загоготал Идрис.

— Где твое благоразумие, брат? Только оно может помочь тебе вернуться домой.

— Ты врешь и знаешь об этом.

Радван грустно ответил:

— Я прощаю тебе то, как ты разговариваешь со мной. Дай свадьбе спокойно пройти!

В ответ Идрис замахнулся дубинкой и бросился в толпу как разъяренный бык, разбивая фонари, ломая барабаны и разбрасывая букеты. Пришедших в ужас гостей разметало в разные стороны, как песок в бурю. Радван, Аббас и Джалиль встали плечом к плечу, заслонив Адхама. Это еще больше взбесило Идриса.

— Подонки! Защищаете того, кого ненавидите, из боязни лишиться жрачки?

Он бросился на них. Они, стараясь не задеть его, сдерживали удары своими дубинками и отступали назад. Внезапно Идрис попытался протиснуться между ними, пробиваясь к Адхаму. Из окон послышался визг. Адхам, приготовясь защищаться, выкрикнул:

— Идрис, я не враг тебе! Опомнись!

Идрис замахнулся, как вдруг кто-то воскликнул: «Аль-Габаляуи!»

— Отец идет! — обратился к Идрису Радван.

Идрис отскочил с дороги в сторону, развернулся в полоборота и увидел аль-Габаляуи, приближающегося в окружении слуг с факелами. Скрипнув зубами, Идрис ехидно прокричал:

— Скоро подарю тебе внучка от шлюхи. Вот ты порадуешься! — и устремился по направлению к аль-Гамалии. Народ расступался перед ним, пока он не скрылся в темноте. Отец подошел к братьям. Пытаясь казаться спокойным под взглядами устремленных на него тысяч глаз, приказным тоном он произнес:

— Продолжаем!

Фонарщики встали по местам, забили барабаны, заиграли дудки, в музыку влился голос певца, все это дополнилось танцем, и шествие возобновилось. Большой Дом не спал до утра: люди пили, ели, веселились.

Когда Адхам вошел в свою комнату, окна которой были обращены к аль-Мукаттаму, он застал Умайму перед зеркалом со все еще опущенной на лицо белой вуалью. Адхам был опьянен и одурманен до такой степени, что еле стоял на ногах. Он приблизился к ней, сделав огромное усилие, чтобы сдержаться, и снял с нее вуаль: в этот момент ее лицо показалось ему еще прекраснее. Он склонился, чтобы поцеловать ее в полные губы, и сказал заплетающимся языком:

— По сравнению с этим все неприятности — ничто!