Кафе утраченной молодости - Патрик Модиано

Я был совершенно спокоен. Едва девушка вошла в зал, как я уже знал, что это именно она.

К стойке повернулся доктор Вала; наши взгляды встретились. Он дружески махнул мне рукой. Я почувствовал сильное желание подойти к его столику и сказать, что хотел бы задать ему пару вопросов. Потом я бы отозвал его в сторонку, показал фотографии и спросил: «Узнаете?» Было б полезно побольше выяснить об этой барышне от кого-нибудь из завсегдатаев «Конде».

Я выведал, в каком отеле она остановилась, и отправился туда. Для визита выбрал вторую половину дня — меньше шансов, что она будет дома. Во всяком случае, надеялся на это. Кроме того, я мог бы порасспросить о ней портье.

Стоял погожий осенний денек, и я решил пройтись пешком. Свернув с набережной, не спеша направился в глубь городских кварталов. На улице Шерш-Миди солнце било мне в глаза. Я зашел в «Пса-курилку» опрокинуть стопочку коньяку. На душе было тоскливо. Сквозь стекло витрины виднелась авеню Мен.

Достаточно перейти на правую сторону улицы, и я был бы уже у цели. Так что не имелось никаких причин для уныния. Пока шествовал по улице, ко мне возвращалось спокойствие. Я был уверен в том, что ее не будет у себя, но все же не стоило заходить в отель да еще задавать вопросы. Я побродил вокруг, как это делают сыщики. Времени было в запасе, к тому же мне за это платили.

Выйдя на улицу Сэль, я решил приступить к делу с чистым сердцем. Тихая и серенькая улочка напоминала даже не пригород, не деревню, а те волшебные места, что зовутся «глубинкой». Я вошел в отель и остановился у стойки. Никого. Я подождал минут десять, молясь про себя, чтобы она не появилась именно сейчас. Открылась дверь, показалась женщина с темными, коротко остриженными волосами, вся в черном. Я добавил в голос меду:

— Я по поводу Жаклин Деланк.

Мне подумалось, что она должна была зарегистрироваться под своей девичьей фамилией.

Женщина улыбнулась и вынула из ящичка конверт.

— Вы же мсье Ролан?

Это еще кто? Я машинально кивнул, и она протянула мне конверт, на котором виднелась надпись синими чернилами: «Ролану». Конверт оказался незапечатанным.

На большом листе я прочел: «Ролан, можешь найти меня с пяти вечера в „Кон-де“. Или же позвони по номеру AUTEUIL 15–28 и оставь для меня сообщение».

Подписано: «Луки». Это что, уменьшительное от Жаклин?

Я сложил листок, положил его обратно в конверт и отдал женщине за стойкой.

— Извините… Произошла ошибка… Это не мне…

Женщина ничего не сказала и сунула конверт в ящик.

— Давно она тут живет?

Мгновение женщина колебалась, а потом ответила приветливым голосом:

— Ну, что-то около месяца.

— Одна?

— Да.

Похоже, ей было все равно, на какие вопросы отвечать. Женщина выглядела весьма утомленной.

— Большое спасибо, — поклонился я.

— Не за что.

Я предпочел не задерживаться. С минуты на минуту мог появиться этот Ролан. Я вновь оказался на авеню Мен и пошел по ней в обратном направлении. В «Псе-курилке» я заказал еще коньяку. Потом нашел в справочнике адрес «Конде». Оно располагалось где-то в районе «Одеона». Было четыре часа дня, времени хватало. Я набрал AUTEUIL 15–28. Услыхал сухой голос, словно из говорящего будильника: «Вы позвонили на автобазу „Ля Фонтен“. Чем могу служить?» Я попросил Жаклин Деланк. «Сейчас ее нет… Что-нибудь ей передать?» Я уже хотел положить трубку, но все же заставил себя выдавить: «Нет, ничего не нужно, спасибо».

Чтобы понять людей, прежде всего необходимо с максимально возможной точностью определить маршруты их перемещений. Я несколько раз повторил тихим голосом: «Отель на улице Сэль. Автобаза „Ля Фонтен“. Кафе „Конде“. Луки». И, конечно же, Нейи, между Булонским лесом и Сеной, где назначил мне встречу тот тип, чтобы рассказать о своей жене Жаклин Шуро, урожденной Деланк.

Не помню, кто же посоветовал ему обратиться ко мне. Впрочем, неважно. Конечно же, он нашел мой адрес в телефонном справочнике. Я спустился в метро за час до встречи. Ветка была прямая. В Саблон я вышел и прогуливался еще с полчаса. У меня привычка — сначала осмотреться, а потом уж влезать в дело. В свое время Блеман корил меня за это, говоря, что я только теряю время. «Нужно сразу бросаться в воду, а не бегать вокруг бассейна», — твердил он. Я же думал иначе. Не следует делать резких движений: помедленнее, поспокойнее, и духи этого места легко пропустят вас.

В воздухе пахло осенью и деревней. Я шел по аллее, окаймлявшей Ботанический сад, по левой ее стороне, вдоль конной дорожки, где начинался лес. Хорошо, если бы это была просто прогулка!

У этого Жан-Пьера Шуро был какой-то бесцветный голос, когда он позвонил мне и назначил встречу. Он сказал только, что речь пойдет о его жене. Я уже почти дошел; тут представил его, шествующим, как и я, вдоль конной дорожки, выходящим из сада. Сколько же ему лет? По телефону его голос показался мне моложавым, но голоса часто обманчивы.

В какую супружескую драму, в какой кошмар хотел он меня втянуть? Я чувствовал, как меня охватывает уныние; мне больше не хотелось идти на встречу. Я направился через Буа в сторону пруда Сен-Джеймс, к небольшому озерцу, которое зимой превращалось в прибежище любителей катания на коньках. Вокруг не было никого, и у меня возникло ощущение, словно я нахожусь далеко от Парижа, где-то в Солони. В который раз мне удалось победить тоску. Профессиональное любопытство заставило меня повернуть обратно, в сторону Нейи… Солонь… Нейи… Я представил себе долгие дождливые вечера, которые проводили в Нейи эти Шуро. А там, в Солони, в сумерках слышны звуки охотничьего рога. А его жена, ездила ли она когда-нибудь в дамском седле? Я рассмеялся и вспомнил слова Блемана: «Кэслей, вы слишком быстро впечатляетесь. Вам бы романы писать…»

Он жил в самом конце, у Мадридских ворот, в доме современной постройки с огромным застекленным входом. Мне было сказано пройти в холл, а потом налево. Там я должен был увидеть табличку с его фамилией. «Я живу на первом этаже», — сказал он. Меня удивила та грусть, с которой он произнес эти слова. А потом он надолго замолчал, словно устыдившись своего признания.

— Ну а точный адрес? — спросил я его.

— Дом одиннадцать по авеню Бретвиль. Записали? Одиннадцать… В четыре часа, нормально?

Голос его окреп, в нем послышались почти светские нотки.

Вот небольшая золоченая табличка: «Жан-Пьер Шуро», а под нею — глазок. Я позвонил. Потом стал ждать. Стоя в этом пустынном и безмолвном холле, подумал, что пришел слишком поздно. Он покончил с собой. Но тут же подобная мысль показалась мне смешной, и я снова почувствовал желание бросить все, выйти из этого холла на свежий воздух, снова гулять и думать о Солони… Я позвонил еще, на этот раз дав три коротких. Дверь тотчас же отворилась, словно он притаился за нею и разглядывал меня через глазок.