Пир - Мюриэл Спарк

— Учтите, эти грейпфруты чуть-чуть помятые.

Он тут же растаял, тем более что только что вдребезги разругался с девицей, с которой прожил чуть не два года, — и как она изумлялась в тот вечер, попозже, в начале двенадцатого, выяснив, что он знаком с одной парой, которую знала одна девушка, с которой они вместе работали в офисе на Парк-лейн — в рекламном агентстве при нефтяной компании. Уильям был младшим научным сотрудником в заведении, где разрабатывали искусственный интеллект, занимался бионикой. Он ей растолковывал эту работу: изучается мыслительный аппарат животных в качестве образца для механических устройств, тут смешанная наука, электроника плюс бионика. Она восхищалась, хотела знать все, все. С таким восторгом ловила каждое слово, что он даже было насторожился, не прикидывается ли она. Ее потрясало, что способность, скажем, кошки концентрировать взгляд на нужном объекте, отсекая ненужный, изучается и воссоздается в наших технических устройствах. Лягушка, пчела, летучая мышь — каждая эксперт по своей части...

— И змея? — перебивала она.

— И змея, — объяснял он. — Змея нам служит биологическим прообразом для искусственных систем.

И вот они были женаты и гуляли по Венеции, будто сошли с цветистых открыток, которые вот только что исписали.

— Упоительно, — вздохнула она.

— Вонь кошмарная, — отозвался он.

Но в своей манере, которая его так пленяла, она что-то такое сказала про вонь, и эту вонь как рукой сняло. Что-то насчет высоких приливов, низких приливов, всегда, в течение веков; слова Уильям улавливал слабо, слова мало его занимали, зато общий эффект был изумительный, как всегда.

Он таскал ее по улицам и закоулкам Венеции, от каналов подальше.

— Один мой друг все это пишет, — сказал он. — Сам он себя называет Анти-Каналетто. Ни тебе дворцов, ни мостов. Он американский художник, Харли Рид. У него все всегда точно, выверено, как фотография. Можешь себе представить, во что он превращает эти дома. Абсолютно все деревянно, но, в общем, вполне интересно выглядит, особенно под этим венецианским небом, единственным клочком природы на всем полотне. Он анти много чего.

— Хотелось бы с ним познакомиться.

— И познакомишься, естественно. Он мой друг. Намного старше, конечно. Пятьдесят с хвостом, что-то вроде. С ним живет Крис Донован, тоже мой друг и друг моей матери.

— А он кто такой?

— Крис — это она. Она австралийка, вдова, дико богатая. Я люблю Крис, хорошая баба. С ней ты тоже познакомишься. Они живут в Айлингтоне. Дивно принимают гостей.

— А ей сколько примерно?

— Безвозрастная. Ну, сорок, ну, пятьдесят. Конечно, при таких деньгах она может следить за собой.

— Важно выражение лица, — возразила Маргарет. — Выражение лица выдает существо человека.

И тут кто-то другой подумал предательски, чуть кощунственно, вместо него: вынесу ли я всю эту добродетель и молодоженскую сладость? Эту медвяность не без желтизны, эту сероватость с безуминкой. Как бы грязным сапогом не ступить на такой большой и пушистый ковер. Не забрести б ненароком...

Он возил ее на vaporetto[3]смотреть Тинторетто, смотреть Джорджоне, любоваться мозаикой. Она так восторгалась знаменитым «Успеньем» во Фрари, что у него язык чесался попросить ее, чтобы случайно не вознеслась в небеса[4]. Но наверно, он думал, существенно они расходятся только по части искусства. Может, она, по благости, не слишком взыскательна: в живописи ей подавай возвышенную идею, тогда как он, если что ненавидит в живописи, так это мораль. Она купила себе венецианскую куклу, а ему игрушечного гондольера. И сразу стало тепло на душе.

Когда они вернулись из свадебного путешествия, чуть не в первом из поджидавших писем оказалось приглашение от Харли Рида и Крис Донован к ним на ужин восемнадцатого октября.

Уильям позвонил поблагодарить и пригласил Харли Рида заглянуть, опрокинуть стаканчик, познакомиться с Маргарет. И Харли на другой же вечер явился.

Всю гостиную Маргарет заполонила осенней листвой от флориста. Платье на ней было бархатное, зеленое, слишком длинное, с широченными рукавами. Харли решал про себя, с чего взманило ее это прерафаэлитство. Уильям, к его изумлению, был явно от жены без ума. Харли же при виде такого типа девиц всегда разбирала тоска по Америке, по толике здравого смысла в женщине. В чем тут дело, гадал он, глядя на Маргарет, зачем ей понадобилось драпироваться в зеленый бархат на фоне осенней листвы? Отлично б смотрелась в простой цивильной оснастке. И почему бы не заняться зубами?

Так он думал, а сам между тем говорил.

— Так досадно, что мы пропустили вашу свадьбу. Не успели из Нью-Йорка. Твоя мать, конечно, была, — говорил он Уильяму.

— О да, она приехала.

— Такой путь проделала, до самого Инвернеса?

— До Сент-Эндрюса, — поправила Маргарет.

— Ах да, Сент-Эндрюс. Дивное место. Такой четкий, восхитительный свет. Ну и как Хильда?

Хильда Дамьен, мать Уильяма, жила в Австралии. С юных лет дружила с подругой Харли, Крис Донован. Хильда тоже была теперь безумно богата, сколотила состояние своим умом. Двадцать лет назад она оказалась вдовой с весьма скромным достатком. Теперь у нее пять газет, сеть супермаркетов. Да, Хильда настоящий магнат.

— Она только на свадьбу выбралась, — сказал Уильям. — И тут же обратно. Но скоро она снова тут будет, нашей новой квартирой займется.

— Надо думать, вы получили неплохой подарок на свадьбу? — попытал Харди.

— Да, вот именно. Квартиру в Хампстеде. Сейчас идет оформление.

— Что ж. Повезло.

— Правда ведь, нам повезло? — сказала Маргарет.

— Молодчина Хильда, — сказал Харли.

— Полностью погружена в философию Les Autres, — сказала Маргарет.

— Как-как?

— Надо еще выпить, — сказал Уильям и отобрал у Харли стакан, чтоб подбавить водки со льдом и тоником.

— Философия Les Autres, — объясняла Маргарет, — это возрождение чего-то старого. Очень ново и очень старо. Смысл тут в том, чтоб отвлечься в делах и в мыслях от себя и целиком сосредоточиться на других.

— А-а, заботиться о других. Но причем тут французский?

— Такое французское течение, — сказала Маргарет. — Так вот Хильда, я говорю, буквально воплощает La Philosophie des Autres. Нет, правда.

— Ну что ж, ладно, значит, встретимся восемнадцатого. Десять человек. Без церемоний. — Харли отставил недопитый стакан, Уильям его проводил до двери.