Номер 11 - Джонатан Коу

– Не знаю, – пожала я плечами. – Придумаем что-нибудь. Тут рядом вересковая пустошь, и лес, и деревья разные. (У Эллис этот набор восторга не вызвал.) – Ну-у-у… библиотека здесь тоже есть.

– Библиотека? Здорово. Всю неделю читать книги.

– Они и диски с кино наверняка выдают.

Я рассердилась. В конце концов, мы сделали Элисон одолжение, пригласив ее сюда. Она даже не входила в число моих лучших школьных подруг.

– А что в этом сарае? – поинтересовалась она. – Пойдем глянем.

Мы порылись в дедушкином сарайчике с односкатной крышей. Добыча была скудной: крикетная бита и парочка очень старых теннисных мячиков. Вытаскивая из-под груды хлама в дальнем углу нечто, похожее на скакалку, я взвизгнула и выскочила на лужайку.

– Что?! – бросилась ко мне Элисон.

– Там полно пауков. Терпеть их не могу.

– Правда? А что такого ужасного в пауках?

– Ты не слыхала об арахнофобии? – огрызнулась я.

Вряд ли Элисон было знакомо это слово. От прямого ответа она уклонилась, заметив:

– Ты ничем не лучше моей мамы. Стоит ей завидеть паука, как она прямо на стенку лезет, особенно если паук большой. Однажды она даже в обморок упала. Честное слово.

Элисон определенно считала такое поведение позорным, я же ее маме сочувствовала всей душой. Не желая развивать эту тему, я огляделась по сторонам:

– Как по-твоему, мы сумеем забраться вон на то дерево?

Дерево росло в глубине сада, и, пока мы шагали к нему, я вдруг осознала, что хотя с фасада дом бабушки с дедушкой импозантностью и не отличался, сад за ним был огромен. Лужайка в два яруса, каждый с легким наклоном, поэтому дерево стояло как бы на пригорке, почти на уровне первого этажа дома.

Не знаю, зачем я предложила вскарабкаться на дерево. Дома я любила брать в библиотеке старые детские книжки про то, как детишки обеспеченных родителей отрывались в деревне: устраивали пикники, сооружали шалаши и хватали злодеев из местных, когда те замышляли недоброе. Деревья в этой вселенной существовали исключительно для того, чтобы по ним лазать. Так почему бы и нам с Элисон тоже не забраться на дерево? Это была слива (о чем я позднее узнала от бабушки) с толстыми, крепкими на вид ветками, едва не касавшимися земли, но двух сугубо городских девочек вроде меня и Элисон, проживавших в домах разве что с клумбой во дворе, перспектива подняться наверх все равно немного пугала.

Первой решилась Элисон и на удивление быстро и ловко одолела примерно три четверти высоты ствола. Расхрабрившись, я полезла за ней.

– Прикольно, – сказала она, когда, усевшись на ветке, мы принялись обозревать окрестности.

С дерева открывался отличный вид на соседние участки, да и на всю округу. Куда ни глянь, везде ухоженные сады, похожие на наш: подстриженные лужайки, пруды с лилиями, садовая мебель – верные признаки неброской уютной жизни без приключений. По ту сторону ограды за белым пластиковым столиком сидела семейная пара примерно того же возраста, что бабушка с дедушкой, перед ними стояли бокалы с белым вином и пластиковая же миска, наполненная чипсами. Они увидели нас, и Элисон весело помахала, крикнув:

– Эй, привет!

Мужчина лишь скользнул по нам взглядом, а женщина приподняла руку в несколько настороженном ответном приветствии.

Не помню, как долго мы там сидели, нам понравилось на дереве. Теплым мягким июльским вечером мы могли бы просидеть на ветке и дотемна. В какой-то момент Элисон посмотрела на часы.

– Наши мамы вот-вот взлетят, – сообщила она.

– Девочки, как насчет пирога? – это ба вышла из задней двери.

Я спускалась первой, медленно, боязливо. Элисон же рискнула спрыгнуть с высоты около пяти футов и тяжело приземлилась на подогнувшуюся левую ногу.

– Уй, блядь! Черт подери!

Я вытаращилась на нее и покраснела. Никогда и ни за что не осмелилась бы я произнести столь грязное ругательство, даже если бы рядом не было взрослых. Но размышления о пристойности речи пришлось оставить на потом. Элисон корчилась от боли. Она даже подняться не смогла.

– Я позову бабушку.

Вернулась я и с бабушкой, и с дедушкой. Втроем мы помогли Элисон встать, и она захромала к дому, опираясь на наши плечи.

– Джинсы долой, – приказала ба, когда Элисон, ойкая, опустилась на кухонный табурет. – Давай-ка посмотрим, что у тебя с ногой.

Дедушка топтался вокруг нас, но бабушка глазами велела ему: «Уйди!» Намека он не понял, и она расшифровала:

– Ладно, Джим… исчезни.

Когда Элисон начала стягивать с себя джинсы, до дедушки наконец дошло.

– Я, пожалуй… подышу воздухом, – пробормотал он.

Бабушка тщательно осмотрела ногу Элисон, но ничего серьезного не обнаружила.

– Синяка нет, – подытожила она. – И царапин не видать. Правда, немножко припухло. – Ба легонько надавила пальцем на бугорок над коленкой Элисон.

Элисон опять ойкнула.

– Это уже давно. Так, ерунда какая-то.

Бабушка намазала припухлость кремом, после чего Элисон решила, что природы с нее хватит, и уселась перед телевизором. А я опять побрела в сад, где дедушка разговаривал через ограду с соседом, с тем самым, чья жена помахала нам.

– Здравствуй, – обратился ко мне сосед, улыбаясь во весь рот; лицо у него было красным, волосы белыми. – Тебя ведь Рэйчел зовут?

– Да.

– Помню, как ты приезжала сюда раньше. Но с тех пор ты изрядно подросла.

– Спасибо, – ответила я, полагая, что он хотел сделать мне комплимент.

– И на этот раз ты привезла с собой черненькую подружку, как я вижу.

Этим он смутил меня окончательно. Мне бы в голову не пришло назвать Элисон «черной», и более того, я никогда не слышала, чтобы в школе кто-нибудь обращал внимание на цвет ее кожи. Я опять промямлила «спасибо» – что прозвучало довольно глупо – и спросила себя, почему этот странный человек так сладко мне улыбается.