Три этажа - Эшколь Нево

– Что именно он просил вас сделать? Дело-то выглядит безнадежным. Превышение скорости, вождение в пьяном виде, беременная женщина… Что тут можно сделать?

На обочине, в бетонном «кармане», голосовал одинокий солдат. Солдат. Одинокий. В полдень. Нам следовало бы остановиться. Заднее сиденье у нас было свободно. «Если мы остановимся, – пообещала я себе, – я больше ничего не скажу». Я и так сказала слишком много. А что, если Авнер Ашдот записывает мои излияния? Меня снова начали грызть подозрения. Его телефон лежал в ящике для перчаток, вместе с бутылкой минеральной воды, и помигивал огоньком. Что, если это мигает включенный магнитофон?

Авнер Ашдот проехал мимо солдата, не притормозив. Даже не сбросив скорость. Кажется, даже поддав газу. Меня придавило к сиденью. Мелькнула леденящая кровь мысль: он не остановился потому, что солдат помешает ему меня похитить.

– Почему вы не остановились? – спросила я.

– Зачем?

– Чтобы подсадить солдата!

– Я подумал, что вы будете против. Я имею в виду, вам не понравится, если к нам присоединится посторонний человек…

– В следующий раз спросите меня. Вместо того чтобы решать за меня, чего я хочу и чего не хочу. – Я могу за ним вернуться, если для вас это так важно, Двора. Так мне вернуться?

Я выдохнула.

Это был очень долгий выдох. Как в алкогольно-респираторную трубку.

●

Я не стала просить Авнера Ашдота вернуться за солдатом. Зато спросила, почему у него мигает телефон.

Он взял его, осмотрел и сказал:

– Не знаю.

По-моему, он не лгал.

– Это вас раздражает? – спросил он. – Я могу взглянуть… Может, удастся отключить…

– Да нет, не стоит.

Справа от дороги, на бетонных блоках, появились предупреждающие надписи «Опасность обстрела!» В какой-то момент я услышала собственный голос, произносивший:

– Он… то есть Адар… хотел, чтобы мы подключили свои связи. Попробовали оспорить в суде достоверность теста на алкоголь. Что были прецеденты… – Понятно. И что же Михаэль?

– Михаил. Не Михаэль, а Михаил.

– И что на это сказал Михаил?

– Правду. Что это невозможно. Что результаты проверки не допускают двоякого толкования. Адар просил его связаться с адвокатом, попробовать найти лазейку или хотя бы предпринять какие-то закулисные шаги, поговорить со своим старым другом, председателем суда, чтобы дело поручили судье подобрее, но Михаил ему ответил: «Единственное, что может тебе помочь, – это раскаяние. Ты сбил беременную женщину, и у меня впечатление, что тебе на это наплевать». Адар сказал: «По крайней мере, признайся честно: ты можешь мне помочь, но не хочешь».

Вот и все. Михаил разъярился. Он закричал: «Что значит: «признайся честно»? Ты намекаешь, что я лгу?» Адар сказал: «Да». – «Извинись немедленно», – потребовал Михаил. «Ты серьезно? – прошипел Адар. – Уж если на то пошло, это ты должен извиниться!»

Это продолжалось каждый вечер. Целую неделю. Я металась между ними, пыталась их помирить, объяснить каждому мотивы второго. Понимаете, когда я вела гражданские суды, меня считали чемпионкой компромисса. Я мирила Крамера с Крамером и Розу с Розой, но тут…

– Вы оказались между молотом и наковальней, – заключил Авнер.

Я кивнула и отвернулась к окну.

●

Мы ехали по абсолютной пустыне. Пески и пески, ни одного дерева на горизонте. Ни одного кустика. Среди холмов время от времени появлялись русла ручьев – пересохшие, каменистые.

– Хотите пить? – спросил Авнер.

– Хочу, – ответила я.

Он достал бутылку, поднес ее ко рту, зубами открыл колпачок и протянул мне.

Я выпила почти всю воду.

– Однажды вечером, – продолжила я, чувствуя, что говорю не потому, что мне хочется говорить, а потому, что так надо, – однажды вечером, когда Михаил произносил одну из своих гневных тирад, Адар вдруг встал и подошел к нему. Думаю, что его вывели из себя слова: «Так тебе и надо!» Михаил сказал ему: «Ты убил беременную женщину. По мне, так тебе самое место в тюрьме. Так тебе и надо. Ты это заслужил». Тогда Адар вскочил, схватил стул и швырнул в отца. Он попал ему в голову. Михаил упал, а Адар стал пинать его ногами в живот, выкрикивая: «Так тебе и надо! Так тебе и надо!» В промежутках он бросал мне: «Не лезь, не то и тебе достанется!» Потом он бросился к себе в комнату, сунул в мешок для мусора какие-то шмотки и ушел.

●

Я знаю, Михаил. Знаю, что дала тебе обещание ни с кем не говорить о том вечере. Я тогда обработала твои раны и сказала: «Объясним всем, что ты упал с лестницы». Но ты хотел пожаловаться в полицию. Нельзя допустить, говорил ты, чтобы он после такого правонарушения остался безнаказанным. Я хорошо помню, что ты употребил слово «правонарушение». Я упросила тебя не обращаться в полицию. Над ребенком и так висит обвинение в убийстве. «Умоляю тебя, Михаил, – сказала я. – Сколько раз за всю жизнь я о чем-нибудь тебя молила?»

Следующие сутки ты громко возмущался, твердил об оскорбленной гордости и попранных принципах, пока наконец не согласился. «Я это сделаю ради тебя, – сказал ты. – Только ради тебя. И при одном условии: если мы не сообщаем в полицию, значит, того, что здесь произошло, не было. Я не желаю это обсуждать. Ни с тобой, ни с другими. Никогда».

●

Дорогу переходило стадо непонятно откуда взявшихся и непонятно куда направлявшихся белых коз. Женщина-пастух с ребенком в холщовом слинге поторопила последнюю, черную козу. Самую упрямую. Авнер Ашдот повернулся ко мне и сказал:

– Вы, конечно, были в шоке. Я имею в виду, что никто не ждет подобного от своего ребенка.

– И да и нет, – призналась я. – В шестнадцать лет у Адара уже был привод в полицию. Он ударил охранника, не пускавшего его на дискотеку. За месяц до происшествия он сбежал из дома и несколько дней слонялся со шпаной, которая приставала к туристам на набережной в Эйлате. Нам позвонили из полиции, просили приехали его забрать, пока он чего-нибудь не натворил. Так что… признаки уже были. – Но все же это его отец.

– Да. Его отец.

Последняя коза перешла дорогу. Пастушка со своим ребенком освободила шоссе, и мы поехали дальше.

– После того вечера вы с ним больше не виделись? – немного помолчав, спросил Авнер Ашдот.

Я ответила не сразу. На импровизированном указателе, прикрепленном к дорожному знаку, было от руки написано «Ферма Узиэля». Мы свернули на грунтовую дорогу, вьющуюся среди холмов. Я подумала, что как раз туда мы и едем. Я надеялась, что на этом наш разговор закончится и мне больше не придется говорить. Вместо облегчения эта внезапная исповедь принесла мне лишнюю тяжесть на сердце.

●