И дети их после них - Николя Матье

Порывшись в карманах, Патрик Казати вывалил всю мелочь на оцинкованный прилавок. Улов был небогатый. В основном монетки по одному и по два сантима.

– Это все? – спросил патрон.

– Погоди, сейчас еще посмотрю.

Патрик порылся еще, вывернул карманы куртки. Это был понедельник, урожайный день. В конце концов он выудил две купюры по пятьдесят франков и бросил одну из них поверх мелочи.

– Полтинник оставляю себе. Мне тоже надо жрать.

– Это верно, – согласился патрон, который хорошо знал жизнь.

– Ну что? В расчете или как?

– Сейчас посмотрим…

Патрон повернулся к внушительной кофеварке, возвышавшейся у него за спиной. Напротив стояла задвинутая в угол большая стеклянная банка, до краев наполненная медяками. Среди них виднелось несколько тусклых бумажек. Он взял банку двумя руками и, встряхнув, погремел монетами.

– Приятный звук, – сказал парикмахер и поднял стакан.

– Думаю, уже почти, – сказал Патрик.

Патрон поставил банку на стойку бара. Это была трехлитровая банка с резиновой прокладкой на горлышке. На наклейке значилось: «Слива 1987». Само варенье слопали еще тогда.

– Посчитаем? – спросил патрон.

– Валяй, – с улыбкой ответил Патрик.

Он заходил в «Эскаль» каждое утро выпить кофе. Бистро находилось недалеко от его работы, содержала его довольно темная семейная пара, смуглые португальцы, которые вкалывали по пятнадцать часов в сутки. Хозяина звали Жорж, его жены не было дома. У Жоржа были такие густые, такие пышные волосы, что мужики постоянно доставали его предположениями о его североафриканских корнях. В общем-то, Португалия – это рядом. За столько веков арабского нашествия там явно не обошлось без скрещивания. Патрон молча кивал с видом «хорошо смеется тот, кто смеется последний».

– Ладно, посчитаем, – одобрил парикмахер, – только сначала – фьюииить!

И, оттопырив большой палец, он жестом показал, как наполняет свой пустой стакан. Патрон налил ему еще порцию «мюскаде» – «на легкий ход ноги» – уже третью. Первый свой стакан белого, с каплей лимонада, он пропускал часов в восемь утра. Это хорошо для твердости рук и верности глаза, говорил он. Кстати, так же поступали и великие хирурги, он прочел это как-то в журнале. Никому никогда не приходилось жаловаться на его работу. И все равно, с тех пор как некая Мелоди устроилась со своим салоном почти напротив, дела его пошли не так хорошо, как раньше. Эта Мелоди предлагала клиентам карту лояльности, детские стрижки по пятьдесят франков и вообще большие вольности: это смахивало уже на недобросовестную конкуренцию. Он тоже стал подумывать о ремонте и о замене старого транзистора, но все эти потуги на модернизацию канули в бистро, как и все остальное. Кроме этого, парикмахер был абсолютно лысым и числился в членах ОПР^[20]. Он любил митинги, колбасу, свою родину и Шарля Паскуа^[21].

– Алле гоп!