Мария в поисках кита - Виктория Платова

На полу в гостиной лежит большой ковер. Когда-то давно он был очень красив, но сейчас краски потускнели, шерсть вытерлась и местами проглядывает грязно-коричневая основа. Из-за этих проплешин уловить геометрию растительного орнамента довольно сложно. Кажется, это стилизованные бутоны цветов, сами цветы, стебли и запутавшиеся в них птицы.

Мебель сохранилась намного лучше ковра: кожаный диван, два глубоких кожаных кресла и письменный стол выглядят почти новыми. То же можно сказать о довольно вместительном книжном шкафе. И еще — книг в нем намного меньше, чем могло бы быть. Они занимают всего лишь пару полок, остальное пространство отдано свернутым в трубки плакатам. Или картам. Или афишам. Кроме письменного стола, стоящего у окна, есть еще один стол — обеденный. Он покрыт тяжелой, свисающей до пола плюшевой скатертью с пушистыми кистями. В самом центре стола — там, где обычно ставят вазу с цветами или корзинку с фруктами, — стоят песочные часы внушительного размера. Они окружены миниатюрной насыпью из камней; «тоже мне, икебана сраная!», сказала бы про эту концептуальную инсталляцию ВПЗР.

Что-то не так.

Несколько секунд я пытаюсь понять, что именно не так в тихой гостиной. Нет, никаких посторонних звуков не слышно. Сплошная ватная тишина — еще более ватная и непроницаемая, чем в лавке Анхеля-Эусебио: там хотя бы тикали часы… Вот оно! — часы. «Что-то не так» связано с часами, на этот раз — песочными. Песок в них соскальзывает струйкой из верхней колбы в нижнюю. Там, наверху, его еще достаточно, его даже больше, чем внизу; время не вышло!

Непонятно только, какое именно время должно выйти. И кто запустил немудреный механизм часов? И — как давно он был запущен? Я здесь минут десять-пятнадцать, но кто-то появился раньше и успел уйти до меня, а песок все сыплется и сыплется…

Если бы это была ВПЗР — я обязательно бы встретила ее в прилегающих к «Cara al mar» окрестностях. Ведь дорога к маяку — единственная, тут и не захочешь, а столкнешься! Мне снова становится не по себе — совсем как на лестнице в доме Анхеля-Эусебио, по которой я так и не поднялась до конца.

Я пытаюсь выдавить из себя что-то вроде «Эй! Кто здесь?», но вместо этого получаются невнятный хрип и бульканье. Гостиная, до сих выглядевшая дружелюбной и неопасной, вдруг мрачнеет; из углов выползают тени, а потом она и вовсе начинает кружиться вокруг меня. Как будто я стою в центре дьявольской карусели, и мимо проплывают книжный шкаф, диван, кресла, оба стола — письменный и обеденный, огромный глобус, старинный глобус.

Почему я не заметила его раньше?

Такие вещи должны бросаться в глаза сразу, а вот, поди ж ты, не бросились!

Размышлять об этом странном факте сейчас, когда я близка к обмороку, совершенно не хочется. Хочется выйти отсюда побыстрее, пока не закончился песок в часах и мышеловка не захлопнулась. На подгибающихся ногах я бросаюсь к двери гостиной и толкаю ее, еще успев подумать, что вроде бы ее не закрывала. Ну да, она оставалась открытой!..

Еще одно, последнее усилие, и я оказываюсь за дверью. Но вместо кухонного закутка и спасительного крыльца вижу перед собой уходящую вверх винтовую лестницу и скругленные стены.

Я — внутри маяка.

Стою на самой нижней площадке, единственное украшение которой — маленькая ниша, закрытая стеклянной дверцей. За стеклом хорошо просматривается миниатюрная скульптура Девы Марии, утопающая в бумажных цветах.

«Maria de la Milagros» — выбито на гипсовом постаменте, «Мария Чудотворная». Непонятно, каким образом в довольно популярное имя вкралась ошибка. He «la Milagros», a «los Milagros», об этом знаю даже я, не слишком искушенная в испанском: «Maria de los Milagros»! Проклятое «la» выбивает меня из колеи, переводит жутковатое происходящее в разряд какого-то фарса. Конечно, ВПЗР не обратила бы на подобную мелочь никакого внимания, у нее вообще большие проблемы с иностранными словами в тексте. Лингвистически подкованному человеку лучше не заострять на них внимание — обязательно расстроится. ВПЗР же по барабану, что о ней подумают подкованные люди, «эти ушлёпки, мнящие себя умнее генетика Тейтема и святее папы Римского. Штудируйте свою колченогую электронную энциклопедию Кирилла и Мефодия, идиоты!». Вычесывать блох она не привыкла, — главное, что невъебическая космическая эпохальная мысль донесена!..

Возвращаться в обитель Курро и Кико мне не хочется, но можно подняться наверх и осмотреть остров и прилегающее к нему море с высоты птичьего полета. Вдруг мне откроется какая-нибудь новая перспектива и возникнет совершенно неожиданный путь к спасению?.. И в тот самый момент, когда я окончательно решаю подняться, в пролет лестницы свешивается рыжая голова ВПЗР.

— Привет, Ти! — кричит она веселым голосом.

Голос гулко пружинит по металлическим ступеням, отскакивает от стен, как мячик, и падает к моим ногам, чрезвычайно довольный собой.

Не припомню случая, чтобы я так радовалась ему. Ему и самой ВПЗР.

— Привет, — отвечаю я. — Ну что там наверху?

— Сильный ветер. Прямо с ног сбивает. Я и пяти минут не продержалась. А ты хотела подняться?

— Была такая мысль…

— В общем, ничего интересного там нет. Внизу намного забавнее.

— Внизу?

— Я имела в виду — в доме.

Говоря это, ВПЗР быстро спускается, каждую секунду рискуя навернуться с крутых ступеней. Чего-чего, а такой прыти я от нее не ожидала. Еще несколько мгновений — и она уже стоит передо мной, крепко ухватившись за рукав моего свитера.

Я не успеваю даже опомниться, как мы оказываемся в гостиной. Очевидно, присутствие ВПЗР влияет на нее самым положительным образом: гостиная снова исполнена дружелюбия. И даже какой-то еле внятной почтительности — ВПЗР назвала бы это «нигерийским жополизством». Почему нигерийским — одному богу известно.

— Мне здесь жутко нравится, — заявляет она, плюхаясь в одно из кресел. — Пожалуй, я переберусь сюда в самое ближайшее время.

— Не думаю, что это хорошая идея, — осторожно замечаю я. — Вряд ли она понравится хозяевам.

— А кто у нас хозяева?

— Думаю, что это братья, о которых рассказывал старина Фернандо-Рамон. Курро и Кико. Бывший актер и…

— …и парень, у которого не все в порядке с головой. Я помню. И про актера… Что-то подобное я предположила, когда увидела карикатуры.

— Карикатуры?

— Карикатуры, лубок — называй, как хочешь. Все актеры — идиоты. Нормальный человек ни за что не повесил бы у себя в жилище такую мазню. Оскорбительную для изображенных на этих… с позволения сказать портретах, великих людей.

— А вы… знаете, кто на них изображен?

— Конечно. Мишель Симон, Монтгомери Клифт и Мария Казарес.

Я тоже знаю эти имена, хотя и не могу припомнить стоящих за именами лиц. И портреты, которые ВПЗР обозвала карикатурными, не в состоянии мне помочь. Откуда-то из недр памяти всплывают обрывки необязательной и не совсем точкой информации. Симон был французом, Клифт — американцем, а Мария Казарес… Кажется, испанкой, полжизни проработавшей во Франции, — из-за трений с франкистским режимом. Единственное, что абсолютно достоверно: и Симон, и Клифт, и Казарес — актеры. И они ни разу не упоминались в романах ВПЗР, хотя та страшно любит нашпиговывать свои тексты всевозможными культурологическими отсылками, киношными поллюциями ассоциациями и цитатами из культовых фильмов. Пальму первенства прочно удерживает фраза из «Последнего танго в Париже»: «Как тебе нравится твой герой?» Ее ВПЗР употребила не менее пятидесяти раз и не менее, чем в двадцати контекстах.