Идиотам просьба не беспокоиться - Тибор Фишер

Он снял кусочек фасолины, который упал ему на футболку с «Книжным червем» и прилип к загогулине прописной «А» в Ахиллесе.

Но он посвятил себя тому, чтобы прочитать все.

Потом, по здравом размышлении, он понял, что это физически невозможно. Но прочитать все на английском – вполне выполнимо. Все, что есть в форме книг. Он уже прочитал немало. Начиная с одиннадцати лет, он читал в среднем по три-четыре книги в день. Хотя какая-то часть времени уходила впустую – на предметы, совершенно не нужные. Например, по китайской истории он знал значительно больше, чем это считается безвредным для умственного и физического здоровья для любого, за исключением китайских историков.

Он никогда никому не рассказывал о своей благородной цели, потому что ему не хотелось, чтобы кто-то об этом узнал, если вдруг у него не получится довести начатое до конца, и еще потому, что он и сам не был уверен, какой в этом смысл. Он чувствовал, что в конце должен быть некий ответ, но он понятия не имел, что это будет и что ему с этим делать. Может быть, он напишет что-нибудь оригинальное. В конце концов разве можно написать что-то оригинальное, если ты не прочел всего, что было до этого?!

Количество устрашало и приводило в уныние. Несколько сотен книг до 1500 года. Почти десять тысяч – до 1600-го. Восемьдесят тысяч – до 1700-го. Триста тысяч – до 1800-го. А потом начиналось полное сумасшествие. Множество подражаний. Множество откровенной белиберды, настоящего словесного мусора, ограниченного и тупого. Но если бы не двукнижная техника – когда одновременно читаешь две книги, одну в правой руке, а другую в левой, – он бы точно далеко не ушел.

Однажды ему пришло в голову, что со стороны он, наверное, вызывает жалость. После того как он без малого четыре года прожил в книжных магазинах Северного Лондона, существуя только за счет рецензий на книги и фиктивных браков с японками, которым нужно английское гражданство, он понял, что для многих – если вообще не для всех – людей сама мысль о том, чтобы всю жизнь провести либо в книжных, либо в библиотеках, кажется откровенным бредом, а человек, который именно так и живет и которого это вполне устраивает, достоин только того, чтобы его пожалеть. Он твердо решил, что не потратит всю жизнь на книжные Северного Лондона, поскольку следует расширять горизонты. Так он отправился в путешествие: Франция, Германия и, наконец, Америка.

Чему он уже научился на данный момент? Что движение смотрится как прогресс. Что в Германии в маленьких книжных лавках иногда предлагают шампанское, но только в американских книжных есть фраппучино[10].

И надежда. Надежда. Книги делаются из надежды, не из бумаги. Из надежды, что кто-то прочтет твою книжку; из надежды, что эта книга изменит мир к лучшему; из надежды, что люди с тобой согласятся, тебе поверят; из надежды, что тебя будут помнить и восхвалять, из надежды, что люди хоть что-то почувствуют. Из надежды, что ты чему-то научишься; из надежды, что ты произведешь впечатление и развлечешь читателя; из надежды, что тебе худо-бедно заплатят; из надежды, что ты докажешь свою правоту или докажешь, что ты не прав.

К несчастью, проблема в том, что даже если ты прочитаешь все, ты будешь это читать совершенно другим человеком. Когда он в первый раз прочел «Илиаду», начало было просто началом: объяснением, что к чему. Гнев Ахиллеса; вроде бы предполагается, что Ахиллес разгневался из-за того, что у него сначала отобрали его любимую рабыню, а потом он потерял своего закадычного друга Патрокла.

Когда он читал «Илиаду» в одиннадцать лет, в первый раз, он, можно сказать, ее не читал. Потом, когда он перечитал ее в семнадцать, до него начало кое-что доходить.

Однако только когда ему было тридцать, и он застрял в лифте, и перечитал ее в третий раз, смысл этой вещи просочился ему в сознание, словно капли дождя сквозь крышу.

Это совсем не случайно, что первое слово в Западной литературе было именно «гнев». Гнев Ахиллеса. Теперь он понял, что это был гнев от того, что ты жив. От того, что у тебя нет выбора. «Илиада» – вот истина. «Одиссея» – это уже дешевенькая брошюрка, где герой отдыхает с хитроумными и коварными бабами, а потом добирается наконец до дома и убивает всех, кто его огорчает. «Илиада» – подлинная трагедия: когда ты вынужден драться в войне, которая тебе не нужна, когда тебя окружают редкостные болваны, которые сперва не смогли даже разыскать Трою, когда ты не можешь забыть, что твоя мать тебя бросила за ненадобностью, а какой-то кентавр заставлял тебя есть кишки, когда у тебя нет ни выбора, ни вызова, а есть только уверенность, что ты еще очень нескоро вернешься домой и что нет ничего, что могло бы тебя взбодрить.

Когда он читал заметки о преступниках-убийцах, которые кончали с собой, он понимал, что тут дело не в угрызениях совести и не в зловредном желании обломать правосудие – тут дело в отчаянии. Потому что от их преступлений им не сделалось легче, потому что они переступили черту дозволенного, но гнев все равно не прошел. И так было всегда. Гильгамеш гневался. Яхве гневался. Моисей гневался тоже. Фараон был вне себя от ярости. Электра пылала гневом. Эдип бурлил яростью. Ронин безумствовал и ярился. Гамлет был раздражен донельзя. Орландо дымился от злости.

Проблема была в Небесах… Карма. Кишмет. Судьба. Фатум. Рок. Парки. Мойры. Норны. Намтар. Провидение. Фортуна. Удача. Великий космос. Аллах. Господь Бог. Книга судеб. Слова-слова. Избитые клише, которые повторялись из книги в книгу, и вовсе не потому, что у авторов было плохо с воображением, а потому, что не было никакого другого способа выразить эти понятия.

В итоге тебе всегда достаются паленые кости. Непаленых костей – как и честной игры, – не бывает, но их все-таки нужно бросить, чтобы узнать, какие выпадут цифры.

Он пошел в «Барнс & Нобл» на Юнион-сквер.

Обычно, чем больше книжный, тем легче там затеряться: находишь какой-нибудь тихий ряд стеллажей прямо перед закрытием, тихонечко там зависаешь и ждешь, когда все уйдут и можно будет заняться любимым делом всякого книжного червя – поглощать книги. Ловили его нечасто. За все эти годы – четыре раза, да и то каждый раз отпускали с миром.

Вот только ему не нравилось, как на него при этом смотрели. Эти взгляды красноречивее всяких слов говорили о том, что его принимают либо за недотепу-воришку, который даже украсть-то нормально не может, либо за показного неудачника, а то и вовсе клинического идиота, которому нравится, что его запирают на ночь в магазинах. Только одна женщина, в Нанитоне, вызвала-таки полицию.

– Я звоню в полицию, – прошипела она.

Он легко мог убежать, но не стал. Ему было непонятно, почему та женщина сказала, что если он не убегает, значит, совесть у него не чиста, и преступные намерения налицо. Он не стал убегать прежде всего потому, что ему некуда было бежать. Дожидаясь полицию, он успел прочитать двадцать страниц «Севера и Юга». Полицейские, кстати, не особенно воодушевились, не обнаружив никаких следов взлома, никакого ущерба и никаких следов кражи.