Смерть моего врага - Ханс Кайльсон

— Оставь его в сумке, — сказал он. — Лучше, чтобы никто не видел, что ты разгуливаешь с фотоаппаратом.

— Почему? — удивился я.

— Ты должен сделать для нас пару снимков.

— Каких снимков?

— Сам увидишь!

— Но я хотел бы знать, — настаивал я, — что за снимки?

— Пока тебе лучше этого не знать.

Он был возбужден, лицо раскраснелось и время от времени слегка подергивалось. На нем была одна из его цветных рубашек, такая же мятая, как и костюм, как будто он не снимал одежду уже несколько дней. На душе у меня стало тревожно. Какое-то таинственное дело, думал я, ничего хорошего оно не обещает, почему он разводит такую таинственность?

— Я только хотел бы знать, о чем речь, — сказал я. — Может, у меня не получится, я же не фотограф.

— Групповой снимок, — коротко сказал он.

— Это трудно, — сказал я. — Приличный групповой снимок — чертовски трудное дело.

Мы сели в автобус и поехали на окраину города к дому Вольфа. Там мы вышли из автобуса, прошли по улице и пересекли сквер.

— Нет, не сюда, — сказал он, когда я направился к его дому, и указал на деревянный сарай в глубине соседнего двора.

Сарай давно пустовал, раньше там была столярная мастерская. Большая открытая пристройка сарая выходила прямо в поле. Из соседних домов ее почти не было видно. Когда мы подошли ближе, я услышал голоса, смех и беготню, похоже, там собралось много людей, занятых каким-то делом или игрой для препровождения времени.

— Нас ждут, — сказал я.

Вольф кивнул.

— Идем.

Мы пересекли газон, повернули за угол и смогли заглянуть в эту открытую пристройку, где, как я помнил, раньше лежали доски и заготовки столярной мастерской. Там было оживленно, хотя бегали по пристройке, видимо, люди раненые, если судить их по перевязкам. Все это производило впечатление травматологического пункта, куда только что доставили пострадавших в аварии для оказания первой помощи. Здесь находилось человек восемь, шестеро были забинтованы. У входа рядом с деревянным столбом, подпиравшим строение, сидел человек с забинтованной головой, слой бинта был толстый и закрывал даже подбородок, так что казалось, будто у человека седая борода. Он курил сигарету и, видимо, вел серьезный разговор с другим раненым, у которого висела на перевязи правая рука. Дальше за ними на носилках лежал еще один, а двое других перевязывали ему живот и грудь. Еще двое сидели на скамье в глубине помещения и, вытянув ноги, рассказывали друг другу анекдоты, время от времени разражаясь смехом. И человек на носилках смеялся вместе с ними, так что его перевязанный живот ходил ходуном.

— Не распускай живот, — крикнул тот, что накладывал повязку, и хлопнул ладонью по бинту.

— Ой, — вскрикнул раненый.

— Ты же ничего не чувствуешь, черт возьми, — ответил санитар. — У тебя на животе десять метров бинта.

У одного из тех, что сидели на скамье, была забинтована ступня. Повязка так ее деформировала, что нога походила на огромную белую картофелину. Второй носил перевязку в виде ранца.

Когда мы подошли ближе, я услышал разговор тех двоих, что сидели у входа.

— Дай мне сигаретку, — сказал один и выпростал руку из перевязи.

— Вон идет Вольф, — сказал другой и вытащил из кармана пачку сигарет.

Первый вытянул и согнул руку, потом покрутил ею в воздухе.

— Да, — сказал он, посмотрел на нас и продолжил: — Если слишком долго носишь руку на перевязи, она и впрямь немеет.

Он рассмеялся. Потом взял правой рукой сигарету, зажег спичку и закурил.

— Вот так, — сказал он, снова засунул руку в перевязь и дальше пользовался только левой рукой.

В глубине сарая поднялся парень с забинтованной ступней, похожей на картофелину, и запрыгал к нам на одной ноге.

— Привет, Вольф, — крикнул он.

Он с силой отталкивался здоровой ногой от пола и перемещался быстрыми короткими скачками. При последнем прыжке он повернулся вокруг своей оси, приземлился на перевязанную ногу, опрокинулся навзничь, встал и захромал назад на свое место.

— Моя нога, — захныкал он, пританцовывая перед нами.

Подбежали двое помощников, он оперся на их плечи и повис между ними, еле держась на одной ноге. Те, чуть не падая, шатались под его тяжестью. Выглядело все, как настоящее.

— Стойте, — сказал Вольф. — Можем сразу начинать.

— Мне снимать их? — спросил я изумленно и вытащил из сумки фотоаппарат.

Вольф огляделся вокруг, лицо его было серьезным.

— Давайте быстро, — сказал он.

— Улыбочку, — сказал Одноногий.

— Не шевелиться, — сказал один из помощников.

Я проверил наводку на резкость. Вот, значит, какие снимки, сказал я себе, вот зачем он взял меня с собой, и все только потому, что мой отец фотограф. Не смог, значит, найти никого лучше. Мой отец сделал бы из этого шедевр, который мог бы висеть в художественном салоне, я сделаю всего лишь простую фотографию.

— Не двигайтесь, — сказал я.

Я уже давно сообразил, что все это было комедией, комедией в миноре. Завтра это может стать реальностью и трагедией. Я сделаю снимки, подумал я. Эти снимки откроют глаза тем, кто не верит, как с нами обращаются.

В детстве я подделал почтовые марки, и каждый мог видеть, что они фальшивые, только Фабиан этого не увидел, но все-таки они были подделкой.

И эти снимки — подделка, но подделка это или нет, заметно это или нет, по сути, они все-таки правдивые и настоящие, даже если они постановочные, Вольф это хорошо придумал. Ведь если снимать настоящих раненых, то фотографии не получатся как раз из-за чрезмерной реалистичности. Но быть может, все же неправильно, что я это делаю. Я щелкнул. Одноногий снял руки с плеч санитаров и стал хромать на месте.

— Прекрати, — сказал один из волонтеров.

— А мне нравится, — ответил Одноногий, продолжая кривляться.

— В этом больше нет надобности, — сказал санитар. — С этим не шутят!

— Ты того, — сказал Одноногий и покрутил пальцем у виска.

— Теперь вы, — сказал Вольф и сделал знак тем двоим, что сидели у входа.

Они подошли. Я сфотографировал их.

Подбежал один из санитаров и передал Вольфу бутылку.

— Вот это забыли, — сказал он.

— Что это? — спросил Вольф.

— Хочешь попробовать? — спросил санитар и откупорил бутылку.

Он налил в ладонь Вольфа красную жидкость, Вольф осторожно лизнул.

— Малиновый сок, — произнес он с явным удовольствием. — Мм. Вкусно.

Санитар взял бутылку и побрызгал содержимым на перевязанную голову, выглядело так, будто бинт пропитался кровью. Я сделал снимок с обрызганной повязкой.