Здесь и сейчас - Гийом Мюссо

У Салливана, видно, сильно першило в горле, ему было трудно говорить.

— Я хотел попрощаться с тобой, а главное, сказать тебе спасибо. Ты вытащил меня из ада, малыш. Освободил из тюрьмы под названием «Блэкуэлл» и подарил еще двадцать лет жизни, какой я и ждать не мог. Чертовски удачный бонус, согласен?

Слезы потекли у меня по щекам. Салливан взял меня за руку, лицо его было спокойным.

— Не плачь. Я прожил хорошую жизнь, и часть ее — только благодаря тебе. Двадцать лет назад, когда мы впервые встретились, я был на пороге смерти. Ты воскресил меня. Подарил еще целый большой отрезок жизни, я прожил его с интересом, был счастлив. Ты познакомил меня с Лизой. Ты позволил мне стать прадедушкой…

Теперь он тоже плакал. Слезы сбегали по морщинам, избороздившим его лицо. Салливан вцепился мне в руку, попросил помочь ему подняться.

— Сейчас я переживаю за тебя, Артур. Приготовься к самым ужасным вещам.

Глаза старика налились кровью, лихорадочно блестели. Точь-в-точь пророк, предупреждающий о светопреставлении.

— Подуют двадцать четыре ветра, и у тебя ничего не останется, — повторил он, словно мантру. — Я знаю, что ты мне никогда не верил, но будет так и никак иначе. В день твоего двадцать четвертого возвращения, когда ты опомнишься и придешь в себя, никто из тех, кого ты знал, тебя не узнает.

Я помотал головой и попытался его успокоить, как мог:

— Погоди. Я не думаю, что все произойдет именно так. Фрэнк же помнил о вашей встрече в аэропорту Джона Кеннеди. Он не забыл, что ты просил его замуровать дверь в подполе. Ты же видишь, что не все последствия твоих действий сдуло ветром.

Но Салливану мало было моего довода, он не поколебал его уверенности.

— Все, что ты создал, рассеется. Ты станешь незнакомцем для своей жены, твои дети исчезнут и…

Ему помешал говорить новый приступ кашля, он словно бы погружался в воду, словно бы тонул. И когда вынырнул на поверхность, высказал свое последнее предостережение:

— Нет боли более мучительной. А когда боль мучительна, когда ты считаешь, что мучаешься несправедливо, то готов на все, лишь бы как-то с ней справиться.

Он остановился, набираясь сил.

— Я прошел через это, малыш. И говорю тебе: боль покажется тебе невыносимой, и ты будешь готов убить себя или сойти с ума. Пообещай мне, Артур, что ты не поступишь как я. Пообещай, что ты выстоишь, не поддашься горю, не уступишь искушениям тьмы!

Едва дыша, он сжал мою руку.

— Не оставайся один, Артур. Если ты один в жизни…

Он замолчал, собрал последние силы и закончил:

— Если ты один, ты умираешь.

Это были последние слова моего дедушки.

Я сидел у его изголовья, долго сидел. Сидел, пока не почувствовал, что по телу побежала дрожь. Уже готовый исчезнуть, я обратил внимание на фотографию, стоявшую у Салливана на тумбочке. Я сделал этот снимок чудесным летним днем 2009 года, поставив фотик на автоспуск.

Мы были сняты все впятером, крепко прижавшись друг к другу: Лиза сияла, Бен изображал клоуна, надев пижаму, София радостно показывала два своих зубика, а Салливан с видом доброго патриарха обнимал меня за плечи. Чудесный миг, остановленный навсегда. Мы одна семья. Мы клан Костелло.

У меня уже начались конвульсии, но я успел схватить фотографию и положить ее в карман куртки.

И, прежде чем раствориться, в последний раз попрощался с дедушкой.

Единственным человеком, который всегда меня поддерживал.

Единственным человеком, который никогда меня не подвел.

Единственным человеком, который никогда меня не предал.