Информаторы - Брет Истон Эллис

— Хочешь чего-нибудь?

По-моему, она качает головой.

— Ладно, — говорю я и иду в дом.

На кухне Мона смотрит в окно, чистит бонг, наблюдает за Гриффином. Тот снял плавки и на веранде голышом моет ноги. Мона чувствует, что я вошел, — жалко, говорит, что ее не взбодрили суси на завтрак. Мона не знает, что она грезит о тающих скалах, о встрече с Гретом Кином[97]в вестибюле «Шато-Мармон», о беседах с водой, прахом, воздухом под попурри «Орлов», оглушительное «Мирное чувство покоя»[98], и брызги бирюзового напалма расцвечивают текст «Любишь ее до безумия»[99], нацарапанный на бетонной стене, в гробнице.

— Ага. — Я открываю холодильник. — Жалко.

Мона вздыхает, чистит бонг дальше.

— А что, Гриффин всю «Корону» выпил? — спрашиваю я.

— Наверное, — шепчет она.

— Черт. — Я стою, смотрю в холодильник, изо рта — пар.

— Она правда больна, — говорит Мона.

— Да неужели? А меня правда обломали. Я хотел «Корону». Ужасно.

Входит Гриффин, вокруг талии обернуто полотенце.

— А на ужин что? — спрашивает он.

— Это ты всю «Корону» выпил? — спрашиваю я.

— Эй, отец. — Он садится за стол. — Полегче типа, расслабься.

— Мексиканское что-нибудь? — предлагает Мона, выключая кран. Все молчат.

Гриффин задумчиво мурлычет песенку, мокрые волосы зачесаны назад.

— Ты чего хочешь, Гриффин? — вздыхает она, вытирая руки. — Мексиканского хочешь, Гриффин?

Гриффин глядит испуганно.

— Мексиканского? Ага, детки. Сальсы? Чипсов? Мне — в самый раз.

Я открываю дверь, иду в патио.

— Отец, холодильник закрой, — говорит Гриффин.

— Сам закрой, — отвечаю я.

— Тебе дилер звонил, — говорит мне Мона.

Я киваю, оставляю холодильник как есть, спускаюсь по ступенькам на песок, думаю, где бы сейчас хотел оказаться. Мона идет за мной. Я останавливаюсь.

— Я сегодня отчалю, — говорю я. — И так слишком долго протусовался.

— Почему? — спрашивает Мона, глядя в сторону.

— Похоже на кино, которое я уже видел, и я знаю, что дальше будет. Чем все закончится.

Мона вздыхает.

— Тогда что ты тут делаешь?

— He знаю.

— Ты ее любишь?

— Нет, ну и что? Что это изменит? Если б любил — помогло бы?

— Просто все как-то побоку, — говорит Мона.

Я ухожу. Я знаю, что такое «исчез». Я знаю, что такое «умер». Пересиливаешь, расслабляешься, возвращаешься в город. Вот я смотрю на нее. По-прежнему играет Мадонна, но батарейки садятся, и голос вихляющий, далекий, диковатый, а она не шевелится, даже не показывает, что видит меня.

— Пойдем лучше, — говорю я. — Уже прилив.

— Я хочу остаться.

— Холодно ведь.

— Я хочу остаться, — говорит она, а потом, слабее: — Мне бы еще солнца.

Из кучки водорослей вылетает муха, садится на белое костлявое бедро. Она ее не сгоняет. Муха сидит.

— Да какое ж солнце, мать? — говорю я.

Я иду обратно. Ну и что, вполголоса бормочу я. Захочет — придет. Вообрази, что снится слепому. Я направляюсь в дом. Интересно, а Гриффин останется, а Мона заказала столик, а Движок перезвонит?

— Я знаю, что такое «мертвый», — шепчу я как можно тише, потому что звучит знамением.