Прощай, Колумбус и пять рассказов - Филип Рот

— Кто вы ему? — спросил врач. Он шагнул вперед — хотел преградить им путь: казалось, они того и гляди нырнут в «скорую» вслед за носилками, рухнут на пациента.

— Жена… — возопила Шейла.

Врач указал на крыльцо.

— Послушайте…

— Я его жена, — кричала Голди. — Я.

Врач посмотрел на нее.

— Влезайте.

Голди, пока врач и Шейла подсаживали ее в «скорую», тяжело сопела, когда же она увидела Эпштейна — мертвенно бледное лицо, глаза закрыты, кожа серее прикрывавшего его серого одеяла, — у нее захватило дух. Врач, отодвинув Шейлу, забрался в машину, «скорая» тронулась, завыла сирена. Шейла метнулась вслед за «скорой», забарабанила кулаком по дверце, но тут же повернула назад и, раздвигая толпу, поднялась к миссис Кауфман.

Голди обратилась к врачу:

— Он умер?

— Нет, у него сердечный приступ.

Голди ударила себя кулаком по лицу.

— Он выздоровеет, — сказал врач.

— Почему вдруг сердечный приступ? У него никогда не было сердечного приступа.

— Ему шестьдесят, шестьдесят пять, такое случается, — врач говорил отрывисто: держал Эпштейна за руку.

— Ему всего пятьдесят девять.

— Всего-навсего, — сказал врач.

«Скорая» проскочила на красный свет, резко свернула направо, Голди шмякнулась на пол. И, так и не поднявшись с пола, сказала:

— И почему вдруг у здорового человека…

— Не спрашивайте. Мужчине на возрасте не пристало вести себя как юнцу…

Голди заслонила глаза руками, и тут Эпштейн открыл глаза.

— Он очнулся, — сказал врач. — Может быть, он хочет подержать вас за руку или что.

Голди подползла к Эпштейну, посмотрела на него.

— Лу, как ты? Что у тебя болит?

Эпштейн молчал.

— Он понимает, что это я?

Врач пожал плечами:

— Скажите ему.

— Лу, это я.

— Лу, это ваша жена, — сказал врач.

Эпштейн сморгнул.

— Он понимает, — сказал врач. — Он выздоровеет. И всего-то нужно вести себя, как положено, как положено в шестьдесят.

— Слушай доктора, Лу. Тебе нужно вести себя, как положено, и только.

Эпштейн открыл рот. Язык дохлой змеей повис между зубов.

— Ничего не говори, — сказала жена. — Ни о чем не волнуйся. И о фирме тоже. Все обойдется. Наша Шейла выйдет за Марвина — и так все устроится. Тебе не придется продать фирму, она останется семье. А ты не будешь работать, ты отдохнешь, тебя заменит Марвин. Марвин, он умный, Марвин — это менч[78].

Лу закатил глаза.

— Не говори, лежи себе тихо. Я за всем присмотрю. Ты поправишься, мы поедем отдохнуть. Хочешь, поедем в Саратогу — там минеральные ванны. Вдвоем — ты, я… Лу, я тебя спрашиваю, ты будешь жить, как положено? — Она вцепилась ему в руку. — Будешь? — По щекам ее текли слезы. — Потому что, Лу, чем это кончится — ты совсем убьешь себя, вот чем! Не прекратишь свои штуки — и все…

— Ладно, ладно, — сказал врач. — Успокойтесь, не то нам придется выхаживать не одного больного, а двух.

Машина сбросила скорость и, притормозив, подкатила к дверям больницы, врач опустился на колени у задней дверцы.

— Сама не знаю, почему я плачу. — Голди утерла глаза. — Он поправится? Вы так скажете, так я вам поверю: вы же доктор.

Молодой человек распахнул дверцу с намалеванным на ней большим красным крестом; Голди, понизив голос, спросила его:

— Доктор, а от сыпи вы его тоже вылечите? — И нацелила палец.

Врач посмотрел на нее. Приподнял прикрывающее наготу Эпштейна одеяло.

— Доктор, а это опасно?

Из глаз, из носа у Голди текли ручьи.

— Это же всего-навсего раздражение, — сказал врач.

Голди схватила его за руку:

— И вы можете от него вылечить?

— Конечно, навсегда, — и врач выпрыгнул из «скорой».