Далекие часы - Кейт Мортон

Но когда я мысленно представила снимок сразу после визита к Рите, я обратила внимание на мамино лицо — скрытое в тени, чуть меньше папиного. Возможно ли, что эта молодая женщина с широко распахнутыми глазами хранит секрет? Что за десять лет до свадьбы с этим солидным радостным мужчиной она вступила в тайную связь со своим школьным учителем, женихом ее старшей подруги? Ей в то время было около пятнадцати; Мередит Берчилл определенно не принадлежит к тем женщинам, которые заводят романы в подростковом возрасте, но как насчет Мередит Бейкер? Когда я росла, мама обожала читать лекции насчет того, чего не делают хорошие девочки. Возможно, она судила по собственному опыту?

Меня затопило чувство, что я знаю все и ничего о человеке, находящемся рядом со мной. О женщине, в чьем теле я появилась, чей дом, в котором я воспитывалась, во многих жизненно важных отношениях был для меня чужим. Тридцать лет я приписывала маме не больше объема, чем бумажным куколкам, с которыми играла в детстве, с их наклеенными улыбками и бумажными платьицами с петельками по краям. Более того, последние несколько месяцев я неутомимо искала разгадку ее самых бережно хранимых секретов, даже ни разу не удосужившись расспросить ее об остальных. Однако теперь, когда папа оказался на больничной койке, мне не терпелось выяснить о них как можно больше. О ней. О загадочной женщине, которая упомянула Шекспира и некогда посылала статьи в газеты.

— Мама?

— Гмм?

— Как вы с папой познакомились?

Ее голос заржавел от неупотребления, и она прочистила горло, прежде чем ответить:

— В кино. На показе «Остролиста и плюща».[31]Тебе же известно.

— Я имела в виду, как вы познакомились. Это ты увидела его? Или он тебя? Кто первый проявил инициативу?

— Ах, Эди, я не помню. Он… нет, я. Забыла. — Мать чуть пошевелила пальцами одной руки, как будто кукловод со звездочками на нитках. — Нас в зале было только двое. Можешь себе представить?

На мамином лице появилось рассеянное, но нежное выражение. Она почти спасалась бегством из тревожного настоящего, в котором ее муж цеплялся за жизнь в соседней комнате.

— Он был красивым? — осторожно осведомилась я. — Вы полюбили друг друга с первого взгляда?

— Отнюдь. Сначала я приняла его за убийцу.

— Что? Папу?

Мне кажется, она не услышала меня, поскольку совершенно заблудилась в воспоминаниях.

— Так страшно сидеть в кино одной. Бесконечные ряды пустых кресел, темный зал, огромный экран. Кино предназначено для коллективного просмотра, в противном случае испытываешь жуткое одиночество. В темноте может случиться что угодно.

— Он сидел рядом с тобой?

— О нет. Он любезно сел немного в стороне — он джентльмен, твой отец, — но мы заговорили позже, в фойе. Он кого-то ждал…

— Женщину?

Уделив чрезмерное внимание ткани своей юбки, она с легким упреком произнесла:

— Ах, Эди.

— Просто интересно.

Тишина.

— По-моему, женщину, но она так и не появилась. Что ж, сама виновата. — Мама прижала ладони к коленям, вздернула подбородок и чуть слышно фыркнула. — Он пригласил меня выпить чаю, и я согласилась. Мы отправились в кондитерскую «Лайонз» на Стрэнде. Я заказала ломтик грушевого пирога. Помнится, пирог показался мне роскошным.

— И он был твоим первым кавалером? — улыбнулась я.

Мне показалось, или она действительно помедлила?

— Да.

— Ты украла чужого кавалера, — поддразнила я, чтобы поддержать легкомысленный тон беседы, но тут же вспомнила о Юнипер Блайт и Томасе Кэвилле, и мои щеки вспыхнули.

Меня так расстроил мой промах, что я не обратила особого внимания на мамину реакцию, а поспешила продолжить, пока она не успела ответить.

— Сколько тебе было лет?

— Двадцать пять. Это было в пятьдесят втором году, и мне только что исполнилось двадцать пять.

Я кивнула, будто делала мысленные подсчеты, однако на самом деле я внимала тоненькому голоску, который шептал: «Возможно, сейчас подходящий момент еще немного разузнать о Томасе Кэвилле, раз уж зашла об этом речь?» Гадкий голосок; позор мне, что я к нему прислушалась; мне нечем гордиться, но соблазн был слишком велик. Я убедила себя, что пытаюсь отвлечь маму от папиного недуга, и почти без паузы протараторила:

— Двадцать пять. Не поздновато ли для первого кавалера?

— Вовсе нет, — поспешно отозвалась мама. — Время было другим. Мне хватало забот и без этого.

— Но ты встретила папу.

— Да.

— И влюбилась.

Ее голос был таким тихим, что я скорее прочла ответ по губам, чем услышала:

— Да.

— Он был твоей первой любовью, мама?

Она резко вдохнула и отшатнулась, словно я дала ей пощечину.

— Эди… не смей!

Так значит, тетя Рита была права. Он не был ее первой любовью.

— Не говори о нем в прошедшем времени! — воскликнула мама; слезы навернулись ей на глаза.

И мне стало дурно, как будто я и вправду дала ей пощечину, особенно когда она легонько захныкала у меня на плече, даже не заплакала, ведь она никогда не плачет. И хотя моя рука была больно прижата к пластмассовому краю стула, я не сдвинулась с места.

На улице далекие волны машин продолжали накатывать и отступать, время от времени перемежаясь сиренами. В больничных стенах есть что-то магическое; хотя они сделаны из простого кирпича и штукатурки, за ними отступают шум и реальность переполненного города; пусть город начинается за дверью — ты все равно в таинственной стране за тридевять земель. «Как в Майлдерхерсте», — подумалось мне; точно в таком же коконе я очутилась, переступив порог замка, словно внешний мир рассыпался прахом и разлетелся по ветру. Я рассеянно размышляла, чем занимались сестры Блайт, чем они заполняли недели после моего отъезда, три старые женщины в огромном темном замке. Образы мелькали один за другим, серия моментальных снимков: Юнипер бродит по коридорам в грязном шелковом платье; Саффи появляется как из-под земли и ласково уводит ее прочь; Перси хмурится у окна чердака, озирая свое поместье, как капитан корабля на посту…

Минула полночь, медсестры сменились, новые лица принесли с собой все то же оживление. Они смеялись и суетились вокруг освещенного медпункта — нерушимого маяка нормальности, острова в бурном море. Я попыталась вздремнуть, опустив голову на сумку вместо подушки, но ничего не вышло. Моя мама, сидевшая рядом, была такой маленькой и одинокой и почему-то казалась старше, чем в нашу последнюю встречу; я невольно забегала вперед и представляла в живописных подробностях ее жизнь без отца. Я видела ее так отчетливо: его пустое кресло, обеды и ужины в тишине, и молоток больше не стучит. Каким пустынным станет дом, каким неподвижным, только эхо будет гулять между стенами!