Революция - Дженнифер Доннелли

Я перестала есть. Я, терзаемая голодом, перестала есть и потрясенно уставилась на него. Как он мог видеть меня насквозь? Он же мне никто.

— Ты уличная актриска. Компаньонка. Воробушек из рощи. Высоко залетела пташка, но теперь тебя вновь прибило к земле. Вместо того чтобы музицировать для дофина, ты дергаешь марионеток перед парижским сбродом.

Мой рот был набит едой. Я могла только кивать.

— А когда представление заканчивается, ты читаешь пьесы прохожим в Пале. Я много раз видел тебя по вечерам. Ты перевертыш — девчонка, которая умеет превратиться в кого угодно: в мальчишку, в чудовище, в бродягу, в эльфа. Зачем тебе это нужно?

Я проглотила еду.

— В этом мире мальчишкой или чудовищем быть куда проще, чем девчонкой.

— Верно, — кивнул герцог. — Но причина в другом.

Я отвела взгляд и вздохнула.

— Что ж, значит, я делаю это ради денег. Мне ведь нужно что-то есть.

— Если бы ты хотела денег — распевала бы похабные песенки, которыми заработаешь в десять раз больше. Но ты выбрала Шекспира. Мольера.

Почему? Отвечай правду. Не лги мне больше, иначе отдам тебя назад, стражникам.

Он встал из-за стола и принялся ходить по комнате.

— Это сильнее меня, — призналась я. — Слова…

— Ах, слова. Тебя завораживает красота слов.

— Да.

— И снова ложь! Влюбленные в слова сами пишут пьесы, а не цитируют чужие. Ну же, признайся мне! Ты влюблена в героев этих пьес, а вовсе не в слова.

— Да, — прошептала я.

— Потому что?.. — подсказал он.

— Потому что, когда я играю других, я могу не быть собой.

Герцог кивнул.

— Не быть помоечной пташкой. Не быть отчаявшейся и голодной. Не быть грязной. Незамеченной. Ненужной. Обделенной.

И вновь я потеряла дар речи. Теперь мешала не еда во рту, а сердце, бившееся в самой глотке.

Принесли очередные яства. Я ела ломтики сладкой дыни, и салатные листья с пармским сыром, и пирожные, вымоченные в роме, и шоколад с гвоздикой и марципаном, и цукаты, и все это время я чувствовала себя утопающим, которого только что спасли, — мне не приходило в голову спрашивать зачем.

Лишь когда я была так сыта, что едва могла дышать, я наконец оторвалась от еды. И тогда же вдруг осознала, что слуги разошлись, музыка смолкла, а свечи догорают. Я спохватилась слишком поздно. Он уже был рядом. За моей спиной. Слишком близко. Так близко, что я чуяла запах мяса, застрявшего в его зубах.

И тут, обмирая от страха, я вспомнила про украденный со стола нож. Выхватив его из рукава, я развернулась на стуле и прижала нож к горлу герцога.

Осторожно, медленно он отвел мою руку и забрал нож. Затем поднял меня из-за стола и ударил. В глазах у меня потемнело, я упала навзничь. Его белоснежные руки оказались не слабее, чем у мясника. Он подобрал меня и потащил к зеркальной стене. Нож все еще блестел в его руке.

Я зажмурилась. Мне было так страшно, что я не могла даже кричать. Шлюхи из Пале шептали, что у герцога извращенный вкус, и я понимала, что мне придется нелегко. Он вдруг резко потянул меня за волосы. И что-то оборвалось. Пропало навсегда. Кажется, моя жизнь.

Еще миг — и я снова открыла глаза, но не увидела крови. Он перерезал не мою глотку, а мои волосы. Мои каштановые кудри, только что спадавшие до спины, теперь едва касались плеч. Он оторвал кружевную ленту от своей манжеты и стянул ею то, что осталось от моих локонов.

Потом он расстегнул пуговицы на моей обтрепанной жилетке и сдернул ее с моих плеч вместе с разодранной рубашкой. На мне остались лишь грязные залатанные штаны до колен. Он велел их снять и оттолкнул все ногой в угол.

Я стояла нагая перед зеркалом, чувствуя себя беззащитной, ожидая, что он начнет хватать меня своими грубыми руками. Но вместо этого он окатил меня холодной водой из серебряного кувшина. Я вскрикнула и заморгала. Вода капала с моих волос, с подбородка, стекала с плеч. Он поставил кувшин на стол, намочил салфетку и тер ею мои лицо и шею, пока салфетка не почернела от грязи.

Покончив с этим, герцог достал из шкафа узкую полоску ткани и туго обмотал ее вокруг моей груди, отчего мои и без того маленькие груди стали совсем незаметными. Затем он протянул мне белую рубашку из батиста, шерстяные чулки, нанковые бриджи и голубой жилет с серебряными пуговицами.

Пока я одевалась, он подлил себё вина, прошелся вокруг меня, любуясь делом рук своих, и, видимо, остался доволен. Затем он обмакнул большой палец в вино, нарисовал крест у меня на лбу и с усмешкой произнес:

— In nomine Patris, et Filii, et Spiritus Sancti[40].

И тогда я наконец поняла, и мне стало еще страшнее.

Той ночью меня ждала не смерть. Смерть была бы милостью.

Меня ждало перерождение.