Свинг - Инна Александрова

Памяти Г. И. Б.

Теперь, когда прошло двадцать шесть лет, когда боль немного поутихла, могу спокойно оценить, найти какое-то объяснение происшедшему. Чем неуютнее чувствует себя человек в быстро меняющемся мире, тем сильнее тоскует по прошлому и страстно тянется к нему. А случилось все в марте восемьдесят второго, но кажется — было вчера.

Я очень ее любила. Нас связывало не совместное времяпрепровождение, не взаимная помощь в делах, не обмен услугами, хотя все это тоже было. Нас связывало нечто иное — стойкая приязнь, основанная на любви и уважении, согласные понятия.

Она была доброй, очень доброй, а нет качества более редкого, чем истинная доброта. Большинство людей, считающих себя добрыми, только снисходительны или слабы.

Она была мягкой. А истинно мягкими могут быть люди только с твердым характером. У остальных кажущаяся мягкость — чаще всего просто слабость, которая легко превращается в озлобленность.

Она была искренней. Мало кто обладает этим качеством. А то, что часто принимаем за искренность, — просто тонкое притворство, цель которого — добиться откровенности окружающих.

Она была прямодушной. Люди слабохарактерные не способны быть прямодушными.

Она была добродетельна. Важнейший признак высоких добродетелей — от самого рождения не знать зависти.

Она — это моя Нина, Ниночка Гринштейн, с которой судьба свела в пятьдесят восьмом — мы были еще молоды.

Нина приехала в Москву из Ростова. Ее приняла и поселила у себя тетка — тетя Тамара, посолыпа. Муж тети — Михаил Андреевич — долгое время был послом в разных странах.

Почему сорвалась Нина в Москву? Тут многое надо объяснить. Она родилась в городе, расположенном на правом — высоком — берегу Дона, в сорока шести километрах от впадения реки в Таганрогский залив Азовского моря. В городе, который взял свое начало с Темерникской таможни, а таможня стояла там, где теперь Кировский проспект. В сентябре 1761 года была здесь основана крепость, названная именем митрополита Дмитрия Ростовского, а слова «на Дону» прибавлены позже, чтобы отличить город от давно существовавшего Ростова Ярославского. В городе, который в 1871 был соединен с Москвой железной дорогой, пролегающей через Харьков. В городе, который начал особенно расти во второй половине XIX века; перед революцией было в нем около двадцати иностранных консульств и торгово-экспертных фирм. В городе, где май — это цветение каштанов и лип, акации и жасмина, ясеня и шаровидного клена. В городе, где на левом — низком — берегу был пляж, а улицы утопали в акации и серебристых липах. В городе, где рынок ломился от анчоуса и азовской хамсы, кефали и ставриды, камбалы и пеламиды. В городе, где спокойно уживались русские и украинцы, евреи и осетины, кабардинцы и адыгейцы, чеченцы, ингуши, армяне.

В этом городе по улице, которая начинается от Темерникского моста, расположенного вблизи вокзала, и тянется на несколько километров, улице, что звалась когда-то Большой Садовой, а потом Энгельса, и ездила в трамвае маленькая девочка Ниночка. На перекрестке Энгельса с Буденновским проспектом, что является архитектурными воротами города, в доме рядом с универмагом жила моя героиня. В доме этом до войны отцу Нины — Григорию Евсеевичу — дали квартиру, потому что был он по тем временам большим начальником — заведовал сельским хозяйством области.

Григорий Евсеевич Гринштейн был родом из Литвы, из-под Вильно. Родители его — обычные обыватели: отец — аптекарь, мать — домохозяйка. К моменту рождения Нины — двадцать четвертому году — стариков уже не было, так что девочка не знала своих бабушку и деда, как не знала их и с материнской стороны — московских купцов.

Григорий Евсеевич был не только начальником, но и красивым, высоким, стройным, окончившим виленское коммерческое училище. В семнадцатом со всей страстностью натуры окунулся в революцию, а за время Советской власти учился и в Институте красной профессуры в Москве и на множестве различных курсов. Был значительно начитан. Жену, Марусю Северову, встретил в столице совсем молоденькой.

По любви сошлись Маруся и Григорий, по любви поехала молодая в Ростов, куда назначили Григория на партийную работу. И уже будучи замужем, окончила фельдшерскую школу, стала работать в больнице. А еще — с малолетства шила и вязала.

Конечно, мало что понимал Григорий в сельском хозяйстве, но очень прилежно учился, прислушивался к тем, кто понимал, а людей вообще уважал. И они платили ему тем же. Нижний Дон был земледельческим районом Северного Кавказа, и две трети земель — пахотные. На юго-востоке — Сальские степи. Там — тонкорунное овцеводство. Сеяли и озимую, и яровую пшеницу, кукурузу и подсолнечник, а перед войной рисовые чеки стали осваивать. Три четверти выращенной пшеницы были твердых сортов. Продавали за границу. И в мясо-молочном животноводстве, и в свиноводстве стал разбираться. Месяцами не вылезал из командировок, а Нина и Мария Алексеевна видели его только в праздники.

Может, из-за того, что редко бывал дома, или из-за чего еще — скорее, от любви друг к другу — в семье были мир и согласие. Но жизнь, как известно, состоит из разных полос, и черная полоса пришла в их дом: в конце тридцать восьмого Григорий Евсеевич заболел. Заболел так, что пришлось везти в Москву на операцию — обнаружили опухоль в правой почке. Четыре месяца семиклассница Нина жила одна и тоже стойко выдержала испытание.

Слабеньким вернулся отец, однако на работу вышел, хотя дали инвалидность. Теперь он уже не мотался по бесконечным командировкам, а сидел в конторе: контора была на Энгельса, в здании бывшей Городской Думы. Здесь находились Северо-Кавказский крайком партии и крайисполком. Засиживался допоздна. Служил в отделе пищевой промышленности, а промышленность была мясная и молочная, мукомольная и маслобойная, консервная и винодельческая. Подолгу засиживался за бумагами и расчетами, потому что не умел, не мог халтурить.

Не был Григорий Евсеевич ни хитрым, ни изворотливым. Потому, когда в ноябре сорок первого немцы в первый раз захватили город, был он при своих складах. И после, когда гроза еще только нависла, и все, кто был пошустрее, отправили свои семьи на восток, да и сами туда драпанули, Григорий Евсеевич и Мария Алексеевна остались на посту: Гринштейна назначили начальником над всеми продовольственными складами города, Марию Алексеевну — старшей сестрой: больница стала госпиталем. Нина — ей только исполнилось семнадцать — рвалась на фронт. Не брали.