Тойота-Креста - Михаил Тарковский

Машины ожили, город обрушил на людей шумы свои, и заводы зашлись дымами, словно в уплату за передышку. И пошевелился крест меж двумя дорогами, чуть сложил крылья и поднялся над городом, осеребрившись, набрав высоту и держа к Океану. И когда девушка в синем костюме повезла тележку меж кресел, Женя спросил глазами только минеральной воды, хотя рядом вовсю шумели мужики и тормошили какого-то Паху Путинцева или кого-то с похожим именем. Рассвет чуть занимался, снизу гипсовым ковром твёрдо ползли облака, и небо только начинало светиться по краю, близко горя звёздами, и одна из них упала, прочертив спокойно и ярко, как не видно с земли. И стекло, к которому он прижимался горячим виском, уже серебрилось морозными крестиками…

Женя проснулся, когда шёл на посадку самолёт и сквозь облака виднелся Татарский пролив с льдинами – потому что летел он ни в какой не во Владивосток, а в Южный, то есть в Южно-Сахалинск. Незадолго перед вылетом позвонил его кунаширский друган Юрка Бояринцев, которого он держал в курсе своих дел, и сказал, что есть машина, которую «надо брать»:

– Давай, лети, такое раз в жизни бывает. Это я тебе говорю. А ты меня знаешь.

– Да ты просто меня выцепить хочешь, я тебя знаю… – говорил Женя. – А чо за аппарат-то хоть?

– «Блит».

Женя замолк, поиграл желваками и спросил про цену:

– Понял… У нас такой минимум в полкирпича встанет.

– Да я вообще не знаю, как вы там живёте.

– А чо так… дёшево?

– Его мне везли. Стас по паспорту моряка пёр… ну, как себе… ну и брал, где надо. Такое только Стас может: я заказывал чёрный, не сарай, а он привёз белый сарай! Теперь поедет за чёрным… Ну чо, летишь?

– Чо за погода у вас?

– В Южном метель страшенная, пять рейсов на ЮКа отбили, но обещают погоду, так что улетишь… ну, в Южном посидишь, в музей сходишь.

– Да я ходил уже…

– Ну так чо, вызов оформлять?

– Оформляй! – прорычал Женя. – Вечно с тобой так…

– Ну что за челове-ек, – успокоенно запел Юрка, – я ему такого «маркушника» подогнал, а он кобенится… Да… Только имей в виду, я ему крыло помял… чуток…

– Ну вот начинается… островные штучки… Я ишшо погляжу, чо за чуток. А я его как оттуда попру-то? Я же без штанов останусь…

– Да погружу я тебя на пароход с твоим «маркитантом»… и пойдёшь прямо в Корсаков… Ну, если через Шикотан – на сутки дольше будет… Ерунда… Морской болезни-то не боишься? Х-хе… А то там по Катьке зыбь такая… А из Корсакова в Холмск уйдёшь, там в вагон поставишь и в Красноярске снимешь, как нового…

– Чо за Катька?

– Пролив Екатерины, пень сибирский. Иди билет меняй.

– Ладно.

– Да, Жека, привезёшь мне икры литр чёрной и рыбы малосол, нельмы или хоть тугуна, белой, короче, не осетрины… Килограмм пять…

– В общем, белой рыбы и чёрной икры… Слушай, мне чтоб не нарушать Стасов порядок, надо привезти тебе чёрной рыбы, язя с окушарьями, и белой икры, допустим из… белейших шушенских кабачков!

– Ладно, дуй за билетами. И отзвонись мне…

– Да, Юрыч, а ты добудешь мне фару для «хорна», бабайку саппорки и фуфырь кимчибасу.

– Лети уже. Будет тебе… ким-чи-бас…

Южный только отходил от снегопада. Рейсы в Южно-Курильск были отбиты, то есть отложены, до лучшей погоды. Так частенько случалось, поскольку Южно-Курильск (в народе ЮКа) не имел своего привода, и самолёты сажали вручную. Подлетев к Менделееву и не найдя дыры в тучах, пилоты возвращались за шестьсот вёрст на Сахалин.

Женя поселился в портовской гостинице, где в огромной комнате жило человек двадцать народу. Среди обычных мужиков выделялся молодой и словоохотливый москвич, в очках, с лохматым чёрным хвостом и почти складной в своей долговязости. Ещё был пожилой кореец. С лицом, выражавшим крайнюю тоску, он, качаясь, часами сидел на койке, прижав к уху приёмник.

Женя поехал в город, сходил в краеведческий музей, где берестяные изделия айнов поразительно напоминали подобные же у эвенков и кетов, а рукавицы из тайменьей шкуры буднично походили на обычные верхонки. Картина «Десант на Шумшу» с режущей простотой изображала гибель наших моряков…

Музей Чехова был, как и в прошлый раз, закрыт на ремонт. Женя сразу вспомнил Ромыча и Колывань, где Чехов на пароме переезжал Обь. На площади перед железнодорожным вокзалом Женя встретил редчайший двухдверный «чайзер» семьдесят седьмого года – с двумя круглыми фарами, двуцветный, с разделом на синий низ и белый верх.

Зимой здесь давали прикурить снегопады, поэтому народ любил большие полноприводные машины, и Женя заворожённо наблюдал, как с шиком трогались со светофоров здешние дельцы-корейцы на «цельсиорах» и «глориях».

Вечером он вернулся в аэропорт. Парень с хвостом, подвязанным верёвочкой, что-то плёл с наивной самоуверенностью и настолько не стесняясь, что воспринимался без насмешки, и всё лепил тягуче и тонко:

– Ну, а что как бы касается путешествий, то попутешествовать я на самом деле как бы люблю… а по поводу Кудиу (он не выговоривал «р» и «л»), тут пдобдематично… Кудиуы, откдыу голландец Де Фдиз (Де Фриз. – Прим. авт.) в 1643 году, а далее дусские путешественники и учёные вовсю ходили на Кудиуы…

Далее прозвучала краткая история Курил, совершенно запутавшая Женю – настолько изобиловала она фамилиями, датами и пристрастиями рассказчика. В итоге Женя уяснил, что судьбу островов определила череда соглашений. В 1855 году состоялось посольство Путятина в Японию, где подписали Симодский договор, по которому граница между Россией и Японией проходила между Итурупом и Урупом, то есть Итуруп принадлежал Японии, а все острова к северу составляли владения России[6].