Белый квадрат. Лепесток сакуры - Олег Рой

Действительно, если есть Бог, есть ли у него для человека большая милость, чем вечная любовь? По крайней мере, так думал Виктор Афанасьевич в тот день, впервые за почти четыре года подходя к чаше Причастия.

* * *

Как иногда хочется остановить память, сделать так, чтобы она застыла на каком-то моменте, когда ты был счастлив, словно после этого ничего уже не было. Как в сказке – жили они долго и счастливо и умерли в один день.

Запечатлеть прошлое, как фотографический снимок, зафиксировать счастье, изваять его в мраморе, чтобы оно таким всегда и оставалось. Хочется просто до боли крикнуть памяти: остановись! Дальше нет пути, дальше разверстая пропасть, бесконечный ужас ужасного конца. Но память мчится, словно обезумевшая лошадь к обрыву, и остановить ее невозможно, ее призрачная плоть неподвластна узде. Случилось доброе – ожидай злого; это залог того, что, возможно, получив злое, можно ожидать доброго. Вот только есть такие беды, которые не компенсирует никакое вознаграждение в будущем. Не всякий Иов удовлетворится новыми имениями и другими сыновьями, некоторые из них будут всю жизнь оплакивать тех, с кем их разлучил неумолимый рок.

У Спиридонова при себе всегда была одна фотография. Он носил ее так, как христиане носят нательный крест, но никогда не вынимал для того, чтобы взглянуть на нее. Во-первых, он и так помнил ее в малейших деталях. А во-вторых…

Это был тот день, когда Виктор Афанасьевич хотел бы остановить течение времени. Пусть бы после фосфорной вспышки фотографа мир застыл бы не на фотопленке, а наяву. Пусть больше ничего никогда не шелохнулось бы в мире – он был бы счастлив. Но, увы, застыло время только на фотографии, на которой хрупкая девушка в простом белом платье стояла рядом со статным штабс-капитаном резервного полка, не скрывающим своего счастья. А счастье штабс-капитана заключается как раз в том, что девушка рядом с ним – его законная жена, Клавдия Григорьевна Спиридонова, в девичестве Чистова.

Это было начало мая, праздник – Красная горка; две недели назад отпраздновали Пасху, и, едва закончилась Радоница, Виктор Афанасьевич и Клавдия Григорьевна обвенчались в церкви на Сретенке, где ее покойный дед некогда был регентом хора. Случилось это в понедельник, восьмого мая тысяча девятьсот одиннадцатого года, спустя три года после их знакомства. А сфотографировались они на следующий день, девятого.

Казалось, впереди была вся жизнь, которую, конечно же, они проживут, не разлучаясь ни на мгновенье. Каждую свободную минуту Виктор Афанасьевич и его Клавушка проводили вместе, а когда бывали порознь, чувствовали себя как-то неправильно, словно лишившись чего-то важного.

Есть люди, которые не могли бы ответить на вопрос, были ли они счастливы хоть когда-то. Может, да, может, нет, трудно сказать. Но Виктор Афанасьевич мог сказать вполне уверенно – да, он был счастлив. Вот только счастье, к которому все люди стремятся, имеет свою цену, которую ты должен быть готов заплатить за него: человек, испытавший счастье и его лишившийся, испытывает такую боль, какую не сравнить с каким-нибудь аутодафе. Когда ты понимаешь, что именно ты потерял, когда осознаешь, что потерял это навсегда, хочется раскроить голову о стену, чтобы выключить продолжающееся кино, прекратить ужас без конца хотя бы ужасным, но концом.

Так Иуда, осознав, что сотворил, не нашел другого выхода, как свести счеты с жизнью. Но Иуда сам был палачом своего счастья, и его приговор закономерен; а сколько таких, кто без видимой причины, без понятной вины в один момент теряли свое счастье?

Молодые супруги выходили из фотоателье, не размыкая рук, и не знали, куда в конце концов приведет их путь. Не знали, что судьба отмерила им лишь три таких коротких и таких долгих года совершенного, безмятежного счастья. И им, и всей стране, которая, казалось, тоже с каждым днем становилась все богаче, все прекраснее, все счастливее…

Но этой стране, не опускающей руки после поражений и оскорблений, трудолюбиво обустраивающей свою жизнь и нуждающейся, по словам одного из своих выдающихся сынов, хотя бы в двух десятилетиях мирной жизни, в далеких кабинетах, где решались судьбы мира, уже был вынесен смертный приговор. Хозяева этих кабинетов, те, что считают мир своей плантацией, а народы этого мира – своими пожизненными должниками, не желали, чтобы в том, что они привыкли видеть своей вотчиной, кто-то был богат и счастлив без их на то дозволения. Россия не желала играть по их правилам; Россия имела смелость жить по-своему, а не так, как предписывали ей заокеанские всемогущие хозяева кабинетов с Уолл-стрит и лондонского Сити. Такая Россия была для них как бельмо на глазу, как надоевшая оскомина.

А потому Россия должна была умереть. Любой ценой.