Банджо и Сакс - Борис Евсеев

Жизнь прошла – не заметил!

Да и что прошла она, понял только сейчас. И дело не в том, что кончилось что-то важное или уж очень необходимое – ничего важного в его жизни не было – а дело в том, что вдруг втемяшилось в голову: для кого-то постороннего, раньше с ним никак не связанного, вдруг стал важен каждый изворот, каждый привесок его жизни.

Может, жизнь его важна для соседнего, черно-зелёного, до дурости весёлого леска? Да, может.

А, может, для сырой земли? И для той, наверное. Хотя для земли важен, скорей, каждый килограмм его убойного – не усушенного ещё и не утрушенного, но уже и не «живого» – веса.

Ну а для рвано-пушистых, реденьких в тот час облаков – важен, ясное дело, далёкий перезвяк его души: неосторожно срывающейся с места, падающей, а затем жалко постукивающей внутри него базарными мелкими гирьками.

Кося Валуй стоял у шоссе, на остановке, как раз под табличкой с надписью «Чистые Соли». Перейти на противоположную сторону он боялся. Дорога визжала и крякала, пухла выхлопами, лязгала железом. Чуть поодаль – варили и укладывали асфальт.

На другой стороне были дачи и крутой изгиб реки. Чуть левей – старинные гати. На горе, за гатями – кладбище.

Кося шел на дачи наниматься сторожем, вместо умершего Егорки-пионера.

Пионером Егорку звали до глубокой старости. Тот терпел, улыбался, вставал на носки, чтобы с невидного своего росточка дотянуться до собеседника и объяснить ему: никакой он не пионер, просто не привык бузить и красть.

Жизнь у Егорки-пионера была радостной – всё-таки семьдесят шесть годков, – а кончина легкой.

Кося Валуй перестал вспоминать про Егорку, стал вспоминать про себя. Зачем это его Косей прозвали, а не Колюнькой или Николашей?

«Ну, Егорку, понятно, – за «пионерскую зорьку» прозвали. Голос Егорке был дан звонкий и чистый, как горн: утром запоёт – весь трудовой посёлок пробуждался. А меня-то, меня за что?»

Имечко в руки не давалось. Кося даже и припоминать бросил, как вдруг с лугов донеслось ржание.

«За резвость и нескладность, за жеребковатость прозвали. Оно и правда: длинный был и нескладный, а ласковый, ручной. Как жеребёночка подзывают – так и меня тогда подзывали: «кось-кось – на тебе сахару!» Одно «кось» – отвалилось, к другому буковка «я» прилипла. Вот и вышло: Кося.

Чтобы не подымать лишний раз руку, не утирать бегущую слезу, Кося задрал голову вверх, стал смотреть на подъём дороги и поверх него.

Пересечь кипящее адской смолой, плюющееся дымом пространство, вызывались помогать незнакомые дети: сперва два паренька, потом какая-то девчушка. Кося отнекивался. Бензин ему не мешал, даже свежил, не давал на ходу уснуть.

Да и на дачи было ещё рано.

Он стал думать о давнем, но оно противилось, ускользало. Тогда он стал вспоминать ближние, сегодняшние: нет денег, нет лекарств. В поселке всё разворочено: строят и строят. Конца не видно.

Ничего непривычного в дне сегодняшнем не было. Кося высунул язык, поводил им по верхней, потом по нижней губе: налет бензина, как и налёт всего сегодняшнего утра, на языке хорошо ощущался. А вот сам язык был незнакомым, чужим.

«Так и жизнь сёдняшняя, как этот налет: поводил кто-то языком – и слизнул её начисто. Совсем не чувствуешь жизни», – подумал про своё житьё-бытьё и про свой язык, как про что-то постороннее Кося.

Вдруг поперек дня сегодняшнего, в голову вскочило старое.

Припомнился случай, приключившийся давно, лет сто назад.

Случай вышел с приказчиком, дальним Косиным родственником по отцовской линии.

В 1903-м году приказчик нашел клад. Но распорядиться им, как настоящий промышленник, или хотя б, как купец, не смог. Накупил всякой всячины – сеялок-веялок-молотилок – съездил на крестьянскую ярмарку в Баварию, был зачем-то даже в Бухаре и Хиве, здесь же, неподалеку начал строить дом, но скоро забросил.

Через четыре года, собрав в узелок то, что осталось от клада – золото, камешки драгоценные – выкинул всё это в речку.

– Кишка тонка, – осуждали всем миром приказчика. – Ему счастье в руки, а он богатство – в воду! Чудило.

Узелок с каменьями искали, но не нашли.

Кося снова глянул поверх дороги, на сцепившиеся намертво кусты, вдоль крученой перекрученной речки Пажи. Как раз туда, где по его расчетам остатки клада и должны были находиться. Сам он драгоценностей – ни этих, ни каких-то других – никогда не искал. Вспомнил про клад только теперь. И к чему оно, такое воспоминанье, понять не мог.

Когда-то давно он был инженером по технике безопасности. Ездил на предприятие. Возвращался обратно. Думал, острил, спорил. Но потом опростился, стал глупеть, науку забыл напрочь, а вот из жизни – кое-что помнил.