Здесь и сейчас - Лидия Ульянова

– Курить будешь? – Чтобы успокоить, он протянул мне пачку сигарет. Не красно-белое «Мальборо», а мятую пачку болгарских.

– Вы ошиблись, я не Надя, – объяснила я, имея в виду, что не курю.

– Я вижу.

Он закурил. Разговаривать было не о чем. Тягостное молчание перебивалось доносящимися из комнаты возгласами и комментариями.

Мне нестерпимо захотелось домой, пусть даже там злосчастный Реник дышит на меня чесноком. И пусть Надежда остается, если ей так нравится, а мне давно пора.

– Хочешь, я тебя провожу? – равнодушно спросил Давид, туша сигарету. – Все равно в магазин нужно.

Я молча кивнула. Пусть уж выведет меня из этого притона да покажет, в какой стороне метро.

Метро было недалеко, в десяти минутах ходьбы. Новая станция в районе новостроек.

Должно быть, и магазин был где-то там, потому что Давид упорно шел рядом.

– Слушай, а чем ты занимаешься? – спросил он. Не для того, чтобы разрушить тишину, а из интереса.

– Работаю. Лаборанткой в институте. Я вступительные завалила, на биологии схватила пару.

Вера вовсе не собиралась рассказывать ему о себе, не собиралась продолжать знакомство. Но вдруг разговорилась. Он спрашивал, она отвечала. Ей казалось, что в этом есть какой-то элемент игры. Вопрос – ответ.

Черное с белым не носить, да и нет не говорить. Вам барыня прислала туалет. Вы поедете на бал? Ему выпала роль спрашивающего.

– А почему у тебя акцент? – внезапно нарушила она правила игры и сбила его с толку.

– Акцент? Что, очень заметно? – Он казался озадаченным.

– Не очень, но заметно.

– Я грузин, приехал из Кутаиси.

– Грузин? – Тут искренне удивилась Вера. В ее представлении все грузины торговали на рынке гвоздиками и мандаринами, не были художниками. Кроме Пиросмани. Но одного исключения достаточно. – Я думала, что ты еврей.

– Еврей? – еще больше удивился он. – Почему еврей?

– Имя такое – Давид. Как Наум или Семен Борисович. Или Моня.

Давид расхохотался:

– Ты только Моне не скажи, что он еврей. Он Миша, а Моня – это от фамилии, Монастырский.

Вера не смутилась, только пожала плечами: встречаться с Моней она больше не собиралась.

– Давид – грузинское имя, традиционное. Оно означает «любимый».

– Ух ты! А ты в самом деле художник? Как Пиросмани?

– В самом деле. Только Пиросмани был талант и самоучка, а я не такой талант, поэтому приехал сюда учиться.

Роли поменялись, теперь был Верин черед задавать вопросы. Она спрашивала, он отвечал.

– А сколько тебе лет?

– Двадцать семь.

– Да, много…

В Верином понимании двадцать семь было почти что старостью.

У метро они не расстались, вместе зашли в гастроном, где Давид купил хлеба и полкольца ливерной колбасы, а потом выпили из щербатых чашек горячего, приторно-сладкого кофе с румяными, пышущими жаром пышками. А потом вышли из магазина и пошли в противоположную от метро сторону, в старый парк.

Парк был большой, неухоженный, и они забрели на самый край, в дебри. Заблудились, а потом долго искали выход, смеясь над собой и друг над дружкой. А потом проголодались и съели хлеб с колбасой. И Вере ее спутник не казался больше лохматым и старым, как там, в квартире.

– А хочешь, я нарисую твой портрет? – вдруг предложил он.

– Почему мой? – Предложение было заманчивым, но странным. Совсем недавно сестра просила Давида именно об этом, он даже не отреагировал. – Почему мой, а не Надюшин? Она бы с удовольствием. У нас одно лицо, но она выразительней, ярче…

– Кто тебе сказал такую глупость? – рассердился Давид, перебил: – Да вы совсем разные, пусть и похожие. У твоей сестры лицо обычное, а в тебе что-то есть такое… такое…

Он старательно подбирал слова, и от волнения акцент стал еще заметней:

– В тебе есть загадка. Да, именно загадка. Как будто дверь, а за ней неизвестное. Ну что, согласна?

Разумная Верочка, лицо которой сравнили с дверью, вспомнила, что именно Давид является хозяином вертепа, в котором смотрят непристойное кино. Должно быть, он потребует, чтобы она позировала ему голой? Исключено. У нее Уолтер, и вообще… Но и отказываться не хотелось – не каждый день предлагают с тебя портреты писать. Да еще это был тот редкий случай, когда кто-то отдал предпочтение ей, а не Надежде.

– Ну… я не знаю…

– Да ты не бойся, все пристойно. Только портрет.

– А что нужно надеть?

– Что хочешь, это не важно. Важно лицо, – Давид говорил торопливо, сбиваясь. Как будто от Вериного согласия зависело что-то для него очень важное. – Ну что? Ты приходи, я тебе свои работы покажу, а там сама решишь.

И Вера согласилась. Договорились на пятницу, и она даже не вспомнила, что это будет третья пятница месяца – день, когда звонит Уолтер.

Он проводил ее до дома. И как-то долго они провожались, вернулась Верочка домой только в двенадцать.

Вера осторожно открыла дверь, тихо, чтобы никого не разбудить, проникла в прихожую. Странное дело, домашние не спали. Кира, сдвинув на кончик носа очки, пыталась читать, Надежда лихорадочно черкала альбомный лист.

– О, Господи! Вера! – Кира отложила в сторону потрепанную «Иностранную литературу», бросилась навстречу. – Ночь на дворе! Где ты была?

– Я? Гуляла. А сколько сейчас времени? – Не от мира сего, Вера вытряхнулась из пальто, принялась снимать сапоги.

– Первый час ночи! С ума сошла? Метро уже закрыто. Не знаем, что и думать. Ушли вдвоем, а тебя как ветром сдуло, – Кира дипломатично перешла на полушепот. – Надюшка ничего сказать не хочет, только злится. Поругались, что ли?

– Да нет, не ругались. Все в порядке, ты не волнуйся. Я просто не заметила, как время пролетело.

– Вера, виданное ли дело девушке в такую пору одной ходить по улицам! Вот мать не знает…

– Не шуми, Кира, я не одна. Меня проводили. Ты прости, спать ложись.

Вера почувствовала, что очень устала. Хорошо, что завтра воскресенье, можно поваляться подольше. Скорее, скорее в кровать и спать.

Но сразу заснуть не удалось. В дверях выросла рассерженная Надежда.

– Ничего сказать не хочешь? – с порога напустилась она на сестру. – Куда ты делась? С Давидом болталась?

Надежду, казалось, больше волновала не пропажа сестры, а факт покушения на Давидика.

– Ничего я не болталась, – попыталась не раздувать ссору Вера, – я просто ушла. Сами смотрите эту мерзость.

– Что ты врешь? Я же видела, когда вы исчезли. Оба одновременно.