Москва, я не люблю тебя - Сергей Минаев

Я всегда старался держаться лузеров, «приличных» людей, которые стоят в стороне от всеобщего борделя. Окончательно маргинализироваться мне мешали гедонизм и мои авторские колонки, приводившие в восторг пару олигархов-лайт. Именно благодаря этому мне время от времени подкидывали заказы на участие в околокультурных проектах, приглашали на бесконечные премии, закрытые чтения и поездки в Европу на театральные фестивали. Признаться, я и курьером пошел работать, чтобы кичиться этим, формируя имидж оригинала.

Многие говорили мне, что работа «культурологической проституткой» и все эти фуршеты, творческие ужины и поездки за чужой счет — дело постыдное. Я никогда не стыдился этого, понимая, что люди, оплачивавшие эти светские рауты, свои деньги если и заработали потом и кровью, то уж явно не своими. А стыдили меня те, у кого культурологического багажа для работы проституткой хватало, но только для нетребовательных клиентов.

В любом случае, теперь эти разговоры не имеют смысла. В последние годы лучшей иллюстрацией моего желания жить, как Лимонов, но зарабатывать, как Прохоров, стал собственный туалет. Там лежит книга «Американская пастораль» Филипа Рота и каталог «Коммерсантъ — Подарки». Из первого я так и не смог дочитать больше половины, из второго — ничего приобрести. Они лежат там чуть больше года.

Впрочем, теперь и туалет не мой. И даже непонятно — выгнали меня, или я сам ушел. Атмосфера недосказанности — форточка для оправдания собственного ничтожества.

— А я чай пью с морошкою. А мне так ягода нравится, — раздается из подъехавшей машины. Тушу сигарету, сгибаюсь и гусиным шагом заползаю в детский деревянный домик. Хлопают дверцы, выплевывая на улицу гопоту, которая тотчас же принимается скандировать: «В России нет еще пока команды лучше „Спартака“!», «Красно-белый» и, наконец, «Россия для русских, Москва для москвичей!». Закончив с речевками, гопники делают громче музыку и принимаются нарочито хрипло подпевать.

Я сижу в домике, обняв руками колени, изредка отхлебываю из бутылки и молюсь, чтобы этим дебилам не пришло в голову переместиться на детскую площадку. Но в этот момент кто-то кричит из окна, что вызовет милицию, если они к ебене матери не уйдут, дверца опять хлопает и машина отъезжает, а я прижимаюсь к стенке домика и вижу в щель между досками, что уехали не все. Двое пассажиров решительным шагом направляются в мою сторону.

Они подходят, садятся на скамейку. Точнее, на спинку. Я этого видеть не могу, но точно знаю, что эти мудаки садятся на спинку скамейки.

— Я бы еще въебал, — говорит один.

— Мишань, ты в курсе, сколько времени? Все магазы закрыты, бухло только в кабаках.

— Ну, пошли в кабак?

— Гы-гы-гы. У тя чё, лаве есть, на кабак?

— Ну… нет, — после некоторой паузы отвечает первый гопник, — можно, типа, найти. Нагрузить кого-нибудь.

— Кого ты нагрузишь, ебана? — ржет второй.

— Ну ща, — первый смачно плюет, — найдем кого.

Я вжимаюсь в угол домика, отчаянно сжимая горлышко бутылки. По слухам, можно сделать «розочку», для самообороны. Но это только по слухам.

— Я вот чё думаю, — снова возникает голос первого, — а Олька эта охуенная все-таки телка, да?

— Базара нет. А тебе-то чё? Она же вроде с этим длинным тусует. Как его?

— Да нихуя. Мне Витек сказал, который из хозяйственников, что она одинокая.

— Ну, даже если и так. Тебе-то полюбасу не даст, гы-гыг.

— Да хорош! Я вот чё думаю сделать…

Далее следует описание детального плана охмурения незнакомой мне Ольки с анатомическими подробностями первого полового акта, который случится между партнерами после посещения «суши кафе там одного». И пока второй гопник цокает языком и стучит рукой по лавке, будто описанный акт любви происходит на его глазах, я думаю о всей уебищности нашей интеллигентской философии умиления народными массами. Опыт семнадцатого года, когда воспетый Тургеневым крестьянин из «Бежина луга» пожег и разворовал все вокруг, никого ничему не научил. Так и мы еще вчера, со всем нашим интеллектуальным багажом и хорошими семьями в бэкграунде, под водку слушали «Пластмассовый мир победил» и рассуждали о том, как простые люди из далеких городов России, в которых мы никогда не были, левым фронтом снесут к ебеням всех этих портфельных инвесторов, депутатов, чиновников, ментов и гэбню вместе с их расфуфыренными шлюхами, а мы будем выезжать на пепелища Жуковки с «зеркалками» или «лейками», чтобы делать красивые полупостановочные фото для фейсбука.

И вот меня с простыми людьми разделяет тоненькая доска. Только, в отличие от тех ребят из наших разговоров, эти не слушали Летова. И даже если я скажу им про свое сочувствие их классовой борьбе и желание влиться в их «левый фронт», это не помешает им отмудохать меня по полной программе. Потому что их «левый фронт» — это засадить «Ольке» и «нагрузить кого-нить».

— Ладно, надо завязывать, — резюмирует первый гопник, — пора домой валить, время четыре утра.

— Типа того, — соглашается второй.

— На крышу добьешь? — слышится звук расстегиваемого зипа.

— Не знаю. А ты?

— Давай кто выше!

— Со скамейки или с земли?

— Давай со скамейки!

Сначала по крыше моего домика скатывается хилая россыпь капели, потом два потока усиливаются, град тяжелеет и падает как-то с паузами, видимо, ублюдки долго тренировались испражняться порционно, но точно. Наконец все стихает, гопники, довольные собственной меткостью, решают «курнуть на ход ноги».

Крыша начинает протекать. Капли мочи трудового народа падают мне на лицо. Я закрываю глаза. Как в детстве. Если ты никого не видишь, то и тебя никто. Смешанное чувство бессильного стыда и панической злобы. Бешеное желание — выскочить наружу и уебать первого из них бутылкой по голове, а дальше будь что будет. Но врожденное чувство собственной физической слабости еще сильнее вжимает в стенки домика.

Поменяться бы сейчас местами с тем психом-извращенцем с зайчиком, который ко мне за деньгами приходил. Уж он-то бы не забился в домик. Завалил бы этих лохов без размышлений о философии и революционном сознании.

В сущности, всю жизнь, еще со школы, я мечтал быть таким парнем. Счастливым человеком, живущим в мире, где все плохие парни наказаны или будут наказаны. Человеком, у которого есть связи, деньги и женщины. Этаким ковбоем в постмодернистском смысле.

У меня нет ничего такого. По совести сказать, и меня нет. Так, одни паспортные данные и прописка в хорошем районе. Я крыса, загнанная в угол. И для меня даже сырого подвала не нашлось, только домик на детской площадке. Перед глазами лишь тени, в душе — страх. И мне бы сейчас испариться, да мешает стена позади, остается только броситься от страха вперед. Знать бы еще, на кого.

Гопники уходят. Я отхлебываю водку, надеваю наушники и нащупываю кнопку плеера:

Я ранен светлой стрелой, меня не излечат.