Будут неприятности - Галина Щербакова

Она играет. И снова слышатся восторг, и счастье, и смятение.

– Я так не смогу, – сказала Лена.

– Ты попробуй, – уговаривает Ольга Николаевна. – Для начала вспомни что-нибудь грустное…

Лена вся съежилась, хотела было начать играть. Но вдруг нажала пальцем на низкое «до» и тихо спросила:

– А хороший был концерт?

– Какой? – не понимает учительница.

Лена нажала высокое «до», ударила по клавишам кулаком и, схватив сумку, убежала. Она бежит по коридору так же громко, как и играла, от ее топота где-то смолкла скрипка, открылась дверь классной комнаты: «Что за безобразие?» За ней на цыпочках бежала Ольга Николаевна, она догнала ее уже у изразцовой печи и схватила ее за плечи.

– Лена! Лена! Ну что с тобой!

– Я возненавидела музыку! – закричала Лена.

Ольга Николаевна согнулась, как от удара, но взяла себя в руки, даже улыбнулась.

– Ты говоришь неправду. Музыку нельзя возненавидеть!

– А я возненавидела! Все можно возненавидеть! – И она убежала.

Ольга Николаевна прижалась лицом к своему пальто. В гардеробную вошла ее подруга, коллега по работе, хорошо одетая, уверенная в себе молодая женщина.

– Ты чего тут? – спросила она стоящую в растерянности Ольгу Николаевну.

– Возьмешь у меня ученицу? – спросила ее Ольга Николаевна. – Хорошая девочка… Просто… Меня не хочет…

– А мне зачем такая, которая выбирает, кого ей хотеть?

– Тут все сложнее…

– Тем более! – засмеялась подруга. – Сложностями порядочные люди в наше время не делятся.

На улице Лену ждал уже знакомый нам мальчик.

– Митька! Ты мне до смерти надоел! – сказала ему Лена.

– Я снова тебя мысленно звал, – гордо сказал Митя. – И ты пришла раньше, чем у тебя кончился урок.

– Я плюнула на музыку, – сказала Лена, – Учительница у меня – крыса.

– Не ври, – ответил Митя. – Она очень даже симпатичная. Я ее с твоим папой недавно видел. В магазине. Они тапочки мужские клетчатые покупали, а я кеды. Папа у тебя близорукий? Я ему сказал здрассте, а он меня не узнал.

– Господи! – с отчаянием сказала Лена. – Как ты мне надоел!

– Нет! – сказал Митя. – Раз ты отвечаешь на мои телепатические сигналы…

Лена размахнулась и ударила его папкой с нотами, ноты посыпались. Митя ползает, подбирает их, а Лена безучастно смотрит. Равнодушно взяла собранные ноты и ушла, не глядя на Митю.

Помещение суда. В перерыве между заседаниями мать и заседатели суда пьют кофе с окаменелыми сушками. Мать опустила сушку в чашку и так застыла. Мужчина лет сорока пяти заметил это.

– Любовь Григорьевна, а Любовь Григорьевна, – тихонько зовет он.

Молчит Любовь Григорьевна.

Мужчина легонько тронул ее за рукав. Мать вздрогнула, как от удара.

– Фу! Как ты меня, Коля, напугал!

– А где ты сейчас была? – спросил Коля. – Откуда я тебя вызвал?

– Сама не знаю, – устало сказала мать. – Нигде…

– Ты была сейчас отрешенная! – сказал мужчина. – Не такая, как обычно. Я тебя всегда до смерти боюсь, а тут вижу – такая усталая славная женщина. Я тебе даже в любви мог бы признаться, как простой бабе… Не обиделась бы?

– Признайся! – просит Люба. – Мне это как раз надо…

– Врешь ты все! Ничего тебе не надо! Сергея тут встретил… Помолодел он у тебя. Как это ты делаешь? Поделись!

Мать посмотрела на него как-то отстраненно, потом до нее дошло, что он сказал, и она поежилась, как от холода.

Распахнулась дверь, и в комнату вошла молоденькая секретарша.

– В зале ваша дочь, – сказала она матери.

– Зачем? – поперхнулась мать. – Выведи.

– Какое ж я имею право? – засмеялась секретарь. – У нас открытое заседание.

– Право! – возмутилась мать. Ринулась к двери, но остановилась. – У нас сейчас какой развод?

– Михайловы.

– Очень хорошо! Пусть послушает, балда…

– А я ему развода не дам. – Молодая женщина говорит это в зале суда страстно и убежденно.

– У-у-у, – стонет молодой мужчина, отчаянно обхватив голову.

– Не войте, Михайлов, – сурово говорит мать. – Вы в суде. Завтра вы встретите другую девушку, снова женитесь, снова раздумаете… Так и будете мотаться из стороны в сторону…

– Я расписку дам, что никогда не женюсь…

– И расписку дадите, и женитесь. Нет у вас мужской ответственности за свои поступки… Мужского достоинства…

– Достоинство, – Михайлов кивнул на жену. – С ней жить? Да?

– Достоинство мужчины в надежности его слова, Михайлов! – уже мягко продолжает мать. – Вас любят… Поверьте, это так много…

– Мне не надо много! – кричит Михайлов.

– Я его буду любить так, – с силой говорит Михайлова, – что он в конце концов поймет…

– Михайлова! – почти ласково говорит мать. – Это насилие.

– Вот именно! – кричит Михайлов. – Не надо мне любви. Кто ее придумал только, прости господи! Я хочу быть сам, сам… Я хочу быть одиноким… Я идиот… Я ошибся… Так что же мне теперь?..

– Он не ошибся, – говорит Михайлова. – Он меня полюбит…

– У-у-у, – стонет Михайлов.

Мать смотрит на заседателей. У тех ошалелый вид.

– Он успокоится, – говорит Михайлова. – Вы только сохраните семью, и все. Я с ним справлюсь… Я ему докажу. Я ему мотоцикл куплю – его мечту.

– Я ее убью, – тихо говорит Михайлов. – Мне ничего не надо. Христом Богом клянусь! Не разведете – убью!

– Он добрый, – смеется Михайлова. – Он даже слепого котенка не мог утопить.

– А вы смогли? – спрашивает мать.

– Я все могу, – отвечает Михайлова.

Они двое в зале суда. Мать и Лена; мать стоит, опершись на барьер, за которым обычно сидит обвиняемый. А Лена прижалась к колонне.

– Ну что, интересно? – громко спрашивает мать. И голос ее гулко отдается в пустом зале. – Здесь нечему учиться. Нормальные люди в таких вопросах не доходят до суда. Это во-первых… А во-вторых, почему ты вообще здесь? Суд – не место для детей. Не ходи сюда больше…

В зал суда заглядывает женщина. Лена внимательно смотрит на нее, пытаясь вспомнить, откуда она ее знает.

– Ты иди, – сказала мать. – Видишь, меня уже ждут.

– А я ее знаю. Это мама Нилиной, правда? Что у нее?

– Да ничего! Может, еще все обойдется… Ты иди, иди…

Лена пришла к бабушке, потому что ей некуда было себя деть. Бабушка живет в чистой, но видавшей виды коммунальной квартире, где днем никого нет, где попискивают в коридоре вывешенные над дверью многочисленные счетчики, где на стенах висят велосипеды и детские ванночки, где над каждым столиком кухни свой дизайн. Квартира большая, с поворотами. У бабушки здесь громадная светлая комната, на стенах портреты Лениной матери во всех возрастах. Такой же, как у Лены, избирательный плакат на самом видном месте. Швейная машина «Зингер», пузатый довоенный буфет. Кровать с никелированными набалдашниками, застеленная по всем, теперь уже старым правилам, с накидкой на подушках и подзором.