Юные годы медбрата Паровозова - Алексей Моторов

– Это значит, Леха, что ты совсем дошел! – нахмурившись, произнес Андрей Вячеславович. – Ты посмотри на себя, скелет настоящий, тебя что, теща совсем не кормит? Пожрать тебе надо хорошенько, и все пройдет!

Дома я попробовал хорошенько пожрать, как велел мне старший товарищ, но кусок не лез в глотку, вместо этого я проспал двенадцать часов. Тошнить стало меньше, но слабость и дрожь в конечностях не проходили.

– Я тут вот что еще подумал, – строго, как настоящий врач и клиницист, начал Орликов на следующем дежурстве, – похоже, глисты у тебя! Нужно у Царьковой декарис спереть, хорошее средство, говорят.

Сказано – сделано. Я послушно погрыз ворованный декарис, прислушался к себе, но эффекта, как ни старался, не ощутил.

Зато еще через пару дней обнаружил у себя на темени здоровенную шишку, она мешала лежать на левом боку, когда я устраивался передохнуть в сестринской во время очередной суточной вахты.

“Ух ты! Какая у меня шишка здоровая, почти с кулак. – Я стал удивленно ощупывать голову. – Когда же я получил-то ее, вроде не дрался ни с кем?”

И тут вспомнил.

– Да, батенька! – сообщил мне наутро доктор Винокур, водя у меня перед глазами молоточком. – Нистагм у тебя – будь здоров, да и сам ты на себя в зеркало смотрел? Ты же зеленого цвета!

Я сидел в кабинете эходиагностики, который по вечерам служил нейрохирургам комнатой отдыха. Меня сюда Орликов затащил, когда я ему поведал про шишку и про полку с книгами.

– Так я сразу и подумал, – обрадовался Андрюша, – что у тебя эта дистония центрального характера! Пошли скорее в нейрохирургию, береженого бог бережет!

– Береженого бог бережет! – заверил Винокур, делая мне “эхо”. – Нет, все в порядке, смещения нет, но я бы тебе советовал пару недель на больничном побыть. А хочешь, госпитализируем тебя?

Я решительно отказался, заявив, что крепкий сон и покой я и в домашних условиях получить смогу. Про дежурства свои я как-то сразу не подумал. Вероятнее всего, опять забыл. Коварная она, эта ретроградная амнезия.

Да все бы ничего, я и с работой своей наверняка бы разобрался. И не такое, как говорится, выдерживали, но тут…

…Но тут заболела Лена. У нее началась очень сильная ангина, с лихорадкой, интоксикацией, и хотя ей была предложена госпитализация, мы решили справиться сами. Да мы бы и справились, подумаешь, ситуация банальная, полоскание да антибиотики в инъекциях. Требовалось только колоть вовремя. А когда я дежурил, меня подменяла соседка, бывшая медсестра.

Я только Рому к маме увез, ему тогда два года было, он ни в сад, ни в ясли в ту пору еще не ходил. Мы по дороге заехали с ним в больницу за антибиотиками. Тогда Рома впервые побывал у меня на работе. Он потом в нашу больницу будет приезжать часто, она и ему станет практически родным домом. А тогда Роме очень понравилась Марина Ксенофонтова, которая нам дверь открывала. Он мне потом про это по секрету сказал.

Но когда мы с ним сели в сестринской и все наши прибежали на него смотреть, Рома не произнес ни слова, как ни упрашивали. Потом пройдет немного времени, и Рома Моторов будет много чего говорить. Его хохмы даже на цитаты разойдутся.

Когда мы подходили к маминому дому, пошел снег. Рома посмотрел на снежинки в свете уличного фонаря и произнес, как взрослый:

– Папа, ты мне завтра шубу привези!

Назавтра у него началась пневмония. Вот тогда-то пришлось побегать и забыть про свой травмированный мозг. Естественно, я ничего не стал говорить Лене, но она что-то чувствовала, хотя мы с мамой врали напропалую, а выяснять правду у нее не хватало сил.

Распорядок дня сразу стал невероятно плотным. Утром после дежурства я летел, борясь со слабостью и тошнотой, на всех парусах колоть Рому, который уже перестал ругать меня последними словами, потому как принял эти мучения как неизбежное. Потом я забывался рваным сном, затем вскакивал и ехал в Тушино заниматься Леной. А вечером опять бежал к маме. А потом опять на дежурство, отбегая на часок к Роме. В реанимации наши сестры кололи мне в вену ноотропил.

Самый тяжелый день был первый, когда позвонила мама и сообщила, что у Ромы температура за тридцать девять и уже была “скорая”. Я даже не стал переодеваться и вылетел, как был, в хирургической форме, только куртку накинул. На счастье, около больницы проезжало такси, и я был на месте через десять минут.

“Скорую” сменила “неотложка”. Малиновый Рома лежал на большой софе. Он был подозрительно серьезный и облизывал сухим языком сухие губы, а вокруг него стояли люди в белых халатах и собственный папаша в зеленой форме.

– Алеша, а у тебя есть знакомый педиатр? – спросила мама, когда немного все успокоилось. – Все-таки я хочу, чтобы Ромашку еще кто-то посмотрел, послушал!

И только я собрался сказать, что вот педиатров как раз у меня и нет, но тут вдруг вспомнил. Ретроградная амнезия сжалилась и временно отступила.

– Есть! – горячо подтвердил я. – Есть у меня знакомый педиатр, в доме напротив живет!

И стал набирать номер телефона.

В начале октября Витя Волохов, приехав в реанимацию на такси, простонал, что вот уже сутки, как у него страшные боли в животе, будто кто-то всадил ему раскаленный лом, да к тому же рвет без остановки. Никто тогда и не удивился.

Честно говоря, все ожидали чего-то подобного. Действительно, сколько же можно злоупотреблять! Вот и тогда на вопрос о нарушении диеты Волохов ответил сквозь стоны утвердительно.

Ну и конечно, диагноз затруднений ни у кого не вызвал. Налицо была клиника острого панкреатита, железа-то не железная. Витю положили одного в третий блок и начали лечить. Лечили три дня и три ночи. На четвертые сутки сняли ЭКГ. Вообще-то всем поступающим в реанимацию положено делать это в первые часы. Но тут то ли забыли, то ли решили, что больному с панкреатитом, да еще вдобавок молодому мужику, снимать кардиограмму нет никакой срочности. А так как у нас в отделении доктор Волохов являлся признанным авторитетом по расшифровке ЭКГ, ему сразу ленту и протянули, чтобы было нескучно лежать! Витя и без того был землистого цвета, а когда посмотрел на пленку, то и вовсе стал черным. То, что он нам поведал, уже через пять минут подтвердили прибежавшие кардиологи.

У Волохова оказался инфаркт миокарда, самый тяжелый, трансмуральный, да еще в абдоминальной форме. Клиника такого инфаркта очень напоминает катастрофу в брюшной полости. Так что мы не очень виноваты… ну, тут как посмотреть.

Самое главное, что, не считая антиаритмиков, лечение острого панкреатита, как ни странно, схоже с лечением инфаркта миокарда. То есть мы не сильно навредили, могло быть и хуже, со своими оно всегда так.

Волохова спешно отправили в блок интенсивной терапии при кардиологическом отделении. Он пролежал там месяц. Потом его отпустили долечиваться домой, на больничный.

Витя так обрадовался моему звонку, будто я не сына позвал его послушать, а сообщил, что он стал лауреатом премии имени Ленинского комсомола. Не успел я подойти к его подъезду, как он сам уже выбежал оттуда с фонендоскопом в руке. И рванул, только пятки засверкали, и это с таким инфарктом! Соскучился по работе, вот что! Я со своим головокружением еле за ним поспевал. Он действительно жил на той стороне дороги и являлся выпускником педиатрического факультета.