Лужок Черного Лебедя - Дэвид Митчелл

Дверные молотки орут:

— ОТКРЫВАЙ! ОТКРЫВАЙ! А НЕ ТО Я ВЕСЬ ДОМ РАЗНЕСУ!

Звонки — куда скромнее:

— Ау? Есть кто дома?

На двери дома священника были и молоток, и звонок. Я попробовал и то, и другое, но все равно никто не ответил. Я стал ждать. Наверно, священник отложил гусиное перо на письменный прибор и нахмурился: «Боже милостивый, уже три часа?» Я прижался ухом к двери, но большой дом не выдавал своих тайн. Солнце заливало жаждущий газон, цветы пылали, деревья дремали на ветерке. В гараже стояла пыльная машина — «Вольво»-универсал. Ее явно не помешало бы вымыть и отполировать с воском. («Вольво» — единственное, чем славится Швеция, если не считать группы «АВВА». У «Вольво» есть защитные дуги, так что если гигантский многоосный грузовик решит размазать тебя по шоссе, не превратишься в лепешку.)

Я даже вроде как надеялся, что никто не ответит. Дом священника — серьезное место, всякому ясно, что детям тут делать нечего. Но когда я на прошлой неделе прокрался сюда под покровом ночи, на почтовом ящике обнаружился приклеенный скотчем конверт. «Элиоту Боливару, поэту». Внутри было короткое письмо — сиреневыми чернилами на грифельно-серой бумаге. В нем меня приглашали в дом священника в три часа дня в воскресенье для обсуждения моих трудов. «Трудов». Еще никто никогда не называл стихи Элиота Боливара «трудами».

Я пнул камушек на дорожке.

* * *

Отодвинулась щеколда, словно выстрел раздался, и дверь открыл старик. Кожа у него была в пятнах, как умирающий банан. Старик был одет в рубаху без воротничка и штаны с подтяжками.

— Добрый день?

— Э… добрый день, — я хотел сказать «здравствуйте», но Висельник в последнее время стал цепляться к словам на «з». — Это вы священник?

Старик оглядел сад, словно я мог стоять тут только для отвлечения внимания.

— Нет, я совершенно точно не священник. А что? — (Иностранный акцент, но не французский — более квелый.) — А вы — священник?

Я помотал головой. (Висельник даже «нет» не пропустил.)

— Мне написал священник, — я показал ему конверт. — Только он не…

Я не смог выговорить «подписался».

— …не написал свое имя.

— Йа, ага, — похоже, этот несвященник уже много лет ничему не удивлялся. — Идемте в солярий. Можете снять обувь.

В доме пахло печенкой и землей. Бархатная лестница резала пополам солнечный свет, падающий в прихожую. Синяя гитара лежала на чем-то вроде «турецкого стула». В золотой раме голая женщина в плоскодонке дрейфовала по озеру среди лилий. «Солярий» звучит круто. Планетарий, но для солнца, а не для звезд? Может быть, священник в свободное время занимается астрономией.

Старик предложил мне рожок для обуви. Я не очень хорошо представляю себе, как ими пользуются, поэтому сказал «нет, спасибо» и стащил кроссовки с ног обычным способом.

— Вы дворецкий?

— Дворецкий. Йа, ага. Хорошее описание моих обязанностей в этом доме. Идите за мной, пожалуйста.

Я думал, только архиепископы и поэты достаточно мажорны, чтобы держать дворецких. Видно, священникам они тоже полагаются. Истертые половицы ребрили мои ступни сквозь носки. Коридор вился вокруг скучной гостиной и чистой кухни. С высоких потолков свисали люстры в паутине.

Я чуть не влетел в спину дворецкого.