Видит Бог - Джозеф Хеллер

— Он опять запустил в меня копьем.

— Сюда идут убийцы!

— Я так и знал, что ты не мне поверишь! — обиженно взревел я.

— Да забудь ты об этом! — с не меньшей резкостью отвечала она. — Я говорю о вещах похуже.

— Стоит мне заговорить о твоем папаше, ты ни единому слову не веришь. Он запустил в меня копьем. Что может быть хуже?

— Убийцы под дверью, вот что, — отвечала Мелхола.

— Убийцы? Какие еще убийцы?

— Они приближаются.

— Э-эй, слушай!

— Не веришь, да? Убийцы, Давид! — выпалила она мне прямо в лицо. — Ты так и не понял? Они идут сюда, чтобы прикончить тебя. Ой, уже пришли, вон они, на той стороне улицы, они будут стеречь тебя и убьют еще до утра.

— Нашла время для шуток!

— Сам посмотри.

— Дерьмо Господне!

Люди в плащах и с кинжалами крадучись занимали позиции в подъездах и проулках — и перед домом моим, и по обе стороны от него, — перекрывая отходы и смыкая оцепление. Все как один были в однотонных хламидах, из-под которых посверкивали лезвия и торчали рукоятки мечей и кинжалов. Некоторые уже держали руки на эфесах.

Мелхола шумно дышала.

— Что же нам делать?

— Я, кажется, знаю, что делать, — властно ответил я. — Тронуть тебя, царскую дочь, они не посмеют. Выйди из дому, и поспеши в дом царя, отца твоего, и расскажи ему о том, что здесь происходит.

— Давид, догадайся, кто их послал.

К этой минуте мне уже удалось разглядеть в прогале меж двух домов стоявшую в профиль тень, лисий силуэт Авенира, привычно грызшего гранатовое яблоко. Авенира всегда выдавал его крупный нос. Услышав слова Мелхолы, я наконец догадался сложить два и два и уверовал в ее правоту.

— Мелхола, что же нам делать? — прошептал я. — Что все это значит?

— Это значит, что если ты не спасешь души твоей в эту ночь, — глубокомысленно сообщила она, — то завтра будешь убит.

Именно Мелхола придумала большую часть плана, который позволил мне унести ноги, она же и взвалила на себя основное бремя его выполнения: мы положили статую на постель, а в изголовье ее уложили козью кожу и покрыли все одеялом, чтобы казалось, будто это я спящий; она спустила меня на веревке из заднего окна; поутру, когда к ней должны были ввалиться, дабы выяснить, почему я не выхожу, как обычно, из дому, посланцы Саула, она намеревалась объявить им, что я болен. Я к этому времени был бы уже далеко, а ее ложь и увертки дали бы мне еще несколько часов. Мелхоле же предстояло раньше или позже, когда обман ее неизбежно вскроется, держать ответ и неловко оправдываться пред разъяренным Саулом — оправдываться тем, что я будто бы пригрозил убить ее. На вопрос, почему же Мелхола, раз уж она так боялась меня, не подняла шума и крика, как только я удалился, или не бросилась под защиту людей, посланных отцом ее, вместо того чтобы задерживать их лживыми россказнями, она могла бы дать любой неубедительный ответ, какой пришел бы ей в голову. Могла также расплакаться или бухнуться в обморок. Или проделать и то, и другое сразу. Мы наспех собрали пастуший паек из хлеба, сыра, фиников, оливок и изюма, добавив к нему бурдюк с водой и еще один, со свернувшимся козьим молоком. Ну, и еще немного пирожков с инжиром и фисташковыми орешками. Мелхола покрепче ухватилась за веревку.

— Я люблю тебя, — сдавленным голосом произнесла она. — Надеюсь, ты это понимаешь.

Я ясно видел, что любит, но на единственный доступный ей манер — с язвительностью, обидами, завистью, пренебрежением и со всепоглощающим самолюбованием и эгоизмом. Напоследок мы поцеловались с ней через подоконник.

— Ты рот сегодня полоскал?

Я соврал, ответив утвердительно. И выскочил из окна, точно клоун с волосатыми ногами в каком-нибудь паршивом бурлеске. Когда мы снова встретились с ней, я уже семь лет как царствовал в Хевроне, а она была отдана Саулом в жены другому мужчине. И ни я, ни она особо теплых чувств друг к другу не питали.

Я и посейчас удивляюсь, как это мне удалось тогда приземлиться на обе ноги и ничего себе не сломать. Я направился прямиком в Раму, где обитал Самуил, надеясь найти убежище, утешение и мудрый совет у единственного оставшегося в царстве человека, который еще сохранял влияние на Саула и обладал мощью духа, достаточной, чтобы выступить в мою защиту. Зря только силы потратил. Взамен ожидаемого, я нашел человека, исполненного горестных сокрушений, вполне сравнимых с моими, человека, который лишь разозлился на меня за то, что я присовокупил к его собственным горестям еще и мои.

— Чего тебе надобно? — такого раздраженного приветствия удостоил меня Самуил. — Нашел куда заявиться! Зачем ты так со мной поступаешь?

Я пустился в объяснения, по ходу которых он волосатыми руками торопливо запихивал свои пожитки в заплечный мешок и что-то сердито бормотал в бороду. Самуил был, пожалуй, самым раздражительным человеком, какого я до той поры повстречал, да и с той поры мне как-то не посчастливилось встретить кого-либо ему под стать. Он оказался еще мохнатее, чем мне помнилось: бесконечная черная борода его, простеганная теперь обильными грязновато-седыми прядями, была, как я с сокрушением приметил, несколько неопрятной.

— От кого ты ждешь мудрых советов? — резко оборвал он меня. — У кого хочешь получить убежище и действенную поддержку? Какое еще тебе утешение? Как я могу сказать тебе, что теперь делать?

— Ты пророк или не пророк? — не менее запальчиво откликнулся я.

— Когда ты в последний раз слышал, как я пророчествую?

— Ты еще и судья к тому же.

— Когда ты в последний раз слышал, чтобы я судил? Слушай, даже если мне случалось говорить от имени Господа, я не всегда был уверен, что говорю правду.

— Но совет-то ты мне можешь подать или не можешь?

— Совета хочешь? — спросил Самуил. — Могу дать тебе превосходный совет. Уходи куда подальше.

— Куда? И от кого?

— От меня, дурак чертов! — брызгая слюной, заорал Самуил. — Думаешь, мне без тебя неприятностей не хватает? Я еще помогать ему должен. Зачем ты сюда приперся?

— Так ведь ты же и заварил всю эту кашу.

— Я? Чего это я заварил? Ничего я не заваривал.

— Разве я просил, чтобы ты помазал меня на царство? Ты сам пришел и объявил, что я буду царем, ведь так?

— Царем хочешь быть? — прорычал Самуил. — Ну, так иди и царствуй где-нибудь в другом месте, а меня оставь в покое. Мне теперь тоже приходится в бега ударяться — и все по твоей милости.

— А куда?

— В Наваф. Думаешь, я буду сидеть здесь после того, как ты объявился?

Самуил стиснул ладони и безутешно запричитал.

— Посмотри на меня, посмотри! — сетовал он. — Судья, пророк, и что же? Я был самым могучим человеком в стране, пока Бог не велел мне отвратиться от Саула и обратиться к тебе. И зачем я Его послушал?