Тень всадника - Анатолий Гладилин

Перевод с геополитического на пенсионный... Без перевода ясно. Из того же цикла, что и пятнадцать лет, не хвативших Андропову. Вечный плач по временам, с которыми не совпадаем.

Между прочим, теоретически Киссинджер прав. Не случись уотергейтского скандала - не пришел бы Джимми Картер, а старина Генри во главе Госдепа конечно бы не допустил оглушительных провалов ("У Америки нет политики!" - в ужасе воскликнул Жискар д'Эстен после своей первой встречи с Картером) и, таким образом, дотянул бы до лучших времен. Но мой опыт работы в Системе (а я работал на разных постах и в разных ситуациях) научил меня одному: времена всегда не те, других в природе не бывает.

Словом, если мне суждена благополучная жизнь с Дженни, то подозреваю, что за отсутствием денег, акций, домов и прочего, положенного джентльмену моего возраста, начну ее потчевать историями типа "каким я был тогда". С чем мы непременно совпадем - так это со старческим маразмом.

Но никогда не расскажу о приватной беседе с Глубоководной Рыбой, всплывшей, разумеется, не на конференции - на коктейле в университете, последовавшем за лекцией. Круглый, толстый человек в круглых, толстых очках взял меня за пуговицу пиджака и спросил по-французски:

- Приятно себя чувствовать свадебным генералом, давать мудрые советы и не отвечать ни за что?

Пахнуло океанскими водорослями, и я покорно поплелся за ним (за ней?) в полутемный бар, на морское сонное дно. Рыба заказала себе дринк, мне черный кофе (демонстрируя прекрасное знание моих привычек) и сообщила, что присутствовала в Копенгагене.

Два года назад в Копенгагене я официально подал в отставку.

Теперь Рыбе поручили проинформировать меня кое о чем. Вон как? А я и не догадывался. Спасибо за заботу.

- Отныне будете заботиться сами о себе, - сказала Рыба. - Мы умываем руки. Вам стоит только намекнуть американцам, что застреваете в Лос-Анджелесе, что ведете архивные поиски, а они связаны с некоторыми расходами. И вам позвонят из какой-нибудь фирмы, производящей калькуляторы или туалетную бумагу, и предложат место консультанта с приличным окладом. Работа непыльная: приезжать раз в неделю за чеком. Это вполне соответствует американскому менталитету. Намекнуть надо сейчас, на конференции, пока вы герой дня. Психология чиновника: он точно знает момент, когда его похвалят за широкий жест. Через неделю будет поздно. Американский бюрократ вспомнит, что у них, как всегда, сокращают бюджет.

Пауза.

- Естественно, вы этого не сделаете. Вы хотите уйти из Системы красиво. (Если бы Дженни слышала! Она бы меня убила...)

- Почему вы упорно пытаетесь отослать меня к американцам? - спросил я. Почему после моего возвращения во Францию вы ведете себя так, будто меня не существует на свете?

- Не преувеличивайте. Впрочем, отчасти vous avez raison. У нас национальные интересы. А вы давно превратились в международную фигуру. Мало управляемую. Вы еще способны наломать дров. Так что увольте.

В начале разговора, когда Рыба вещала от имени Системы, я не услышал того, что ожидал. В том числе и завуалированных упреков. Хватило такта. Но французская манера выглядеть благодетелем за чужой счет, да при этом еще читать мораль, меня возмутила:

- Назовем кошку кошкой. Вы боитесь, что я потребую какого-то вознаграждения. Психология французского бюрократа. Прошлые заслуги забыты, а сегодняшний бюджет, как всегда, сокращают.

- Мы не боимся. Мы достаточно вас изучили. Вы последний идеалист в Системе. Вы никогда ничего не потребуете. Кстати, у вас профессорская пенсия. Для справки: все оформлено соответствующим образом. Вы можете ее получать с любого момента.

Пауза.

- По поводу идеализма. В принципе хорошее качество. Во многом утерянное в наши дни. Почитайте, что пишет "Либерасьон" о коррупции в полиции.

Рыба оставила газету и, вильнув хвостом, растворилась в вашингтонских сумерках.

Конечно, газету я сохранил и теперь, в самолете, созерцая в окошко Америку, проплывающую внизу в просвете облаков, перечел опять.

Что ж, как всегда в "Либерасьон", - задиристо, лихо, аргументировано. Попытка если не разгрести, то приоткрыть дверцу в святая святых французских спецслужб - авгиевы конюшни. На публику, естественно, произвело впечатление, но для человека сведущего - это продолжение драки под ковром между спецслужбами. Во Франции их несколько, и они очень друг друга не любят. Когда есть возможность (и повод) залепить соперникам в ухо, через левацкую независимую "Либерасьон" организуется утечка нужной информации. Автор статьи с нескрываемым ехидством приводил выдержки из документа, найденного им (!!!) в архиве: мол, вот на каких высоких принципах основывалась полиция Французской Республики:

"...Полиция Французской Республики призвана защищать идеи Революции, интересы государства, жизнь и собственность простых граждан... служба в полиции оплачивается государственной казной, однако главное для стража порядка моральное удовлетворение от чувства выполненного долга, уважение и признательность народа. Страж революционного порядка являет собой образец неподкупности и бескорыстия. Полиции Французской Республики многое дается, но и многое с оной спрашивается. Все поползновения любого чина добыть себе дополнительные денежные или иные вознаграждения, используя свою власть и служебное положение, будут рассматриваться как тягчайшее преступление против Закона и жестоко наказываться, вплоть до расстрела на месте. Подпись:

Член Комитета общественного спасения,

Начальник Бюро общего надзора полиции

Антуан Сен-Жюст.

11 фримера 1793 года"

* * *

Произошло чудо: я заснул в самолете. Как правило, мне не удается спать даже на межконтинентальных рейсах, а тут, наверно, сказалось напряжение последних дней. Тридцать минут сна начисто смазали вашингтонские встречи, переговоры - та жизнь кончилась, забыта, - я проснулся другим человеком, решившим соответствовать другому времени. Я перевел стрелки часов. Самолет снижался над кварталами южного Лос-Анджелеса.

Выйдя в зал ожиданий, я сразу увидел Дженни в кремовом брючном костюме (значит, прикатила прямо с работы). Увидев меня, Дженни сделала инстинктивное движение, будто хотела спрятаться, а лицо ее светилось радостью, и глаза ее...

Леди и джентльмены, клянусь Богом, у нее были глаза счастливой женщины.

И я подумал: "Как я мог от нее уехать? Почему я занимался какими-то глупостями? Целую неделю без Дженни! Все, больше никуда и никогда! Какой мне отпущен срок - несколько лет или несколько месяцев? (Мечтаю о нескольких десятилетиях, пока судьба не вмешается, не выдернет меня своими костлявыми пальцами из этой сказки.) Все равно я буду благодарен за каждый год, за каждый день, за каждое мгновение, проведенное с Дженни, моей женой. Моей женой только так.

Эйфория продолжалась до следующего вечера.

Красную полотняную веранду этого ресторана (пусть он горит синим пламенем!) я заприметил, еще прогуливаясь по Вентуре. На веранде около столиков поставили мощные лампы-обогреватели, и получилось уютное место для прокаженных Калифорнии, бедных курильщиков, - по-моему, гораздо лучше, чем внутри ресторана, где была общая шумная тусовка, И вот мы с Дженни сидим напротив друг друга, воркуем, как два милых голубка, пьем винишко, закусываем диетически-рыбным, культурно отдыхаем.