Дом Утраченных Грез - Грэм Джойс

– Сперва пойди поплавай.

– Что?

– Сперва ты должен поплавать.

– Почему?

– Потому что, когда Ким здесь, ты плаваешь. Сейчас я вижу, что Ким здесь нет, и ты больше не плаваешь. Я не плаваю. – Он прижал руку к груди, а другую поднял. – Никогда. Не люблю этого. А тебя тянет к рыбам. Я это вижу. И все же теперь ты совсем не плаваешь.

– Что ты такое несешь?

– Верь мне; будет лучше, если пойдешь и поплаваешь, если хочешь, чтобы Ким вернулась.

– Не до купанья мне.

– Нет. Сейчас ты плаваешь только в огромном чане алкоголя. И выглядишь как дерьмо. Иди! Иди! Ты лучше, когда плаваешь в море.

Майк еще не вполне проснулся. Он толком не понимал, почему вообще ввязался в этот разговор. Он посмотрел вдаль, на скалу, торчащую в море. В голове стучал молот. Утреннее солнце скользило по воде тонкими, похожими на кружево, полосами. Скала казалась влажной и пурпурной, призраком над водой. Море между берегом и нею было холодным.

– А если искупаюсь, тогда что?

– Тогда я расскажу тебе.

– Расскажешь? О чем расскажешь?

– Об этом доме. Расскажу, почему этот дом несчастливый. Почему нехорошо жить в этом доме.

Майк был ошарашен. Он пристально посмотрел в немигающие глаза пастуха и увидел в них то, чего прежде не замечал: заповедные просторы с остроконечными пиками мудрости и широкими долинами опыта. И еще увидел он в них опасную проницательность, словно в этот самый момент Манусос внимательно следил за тем, какую реакцию вызовут в Майке его слова. Фигура Манусоса каким-то неуловимым образом приобрела совершенно иной масштаб, и Майк занервничал, даже слегка испугался. Деваться было некуда.

– Ладно, – сказал он. Стянул штаны и голышом ступил на берег. Забрел подальше и бросился в воду.

Холод вывернул кожу наизнанку. Рассекаемая его руками вода бурлила и пенилась. Он погрузился с головой и открыл глаза в зеленом желе моря. Он плыл под водой, думая, почему Манусос неожиданно явился сегодня. Мир колышущихся актиний и морских ежей, напоминавших черную мошонку, казался сегодня объятым меланхолией, пустынным. Ни полосатых рыб, ни морских коньков, обычно резвящихся среди водорослей. Мрачный мир утраты и разочарования. Когда в легких уже почти не осталось воздуха, события минувшей ночи снова ясно встали перед ним: Ким, входящая в дом чужого мужчины, обезьянья вонь в церкви Девы Непорочной. Он раскрыл рот, чтобы закричать: «Нет!» – и морская вода хлынула в легкие.

Он вынырнул на поверхность, кашляя и отплевываясь. В носу щипало, в голове гремело. Его передернуло. Неприятная дрожь пробежала по телу под легкими волнами. Он развернулся и, медленно рассекая воду, поплыл к берегу.

Манусос сидел на берегу под деревом, терпеливо дожидаясь его. Он проводил Майка до патио и стоял рядом, пока тот вытирался. Майк предложил ему кофе. Манусос долго и сосредоточенно раздумывал над его предложением, словно это могло отвлечь его от цели прихода.

– Да, – проговорил он наконец. – Да. Я выпью с тобой кофе.

Он сел на скамейку у стены, по-прежнему не выпуская из рук холщовой сумки. Майк поставил чайник на плиту и откупорил бутылку узо. Манусос отмахнулся от протянутого стакана. Майк пожал плечами и налил себе.

– Жирный червь становится еще жирней, – сказал пастух.

– Что это значит?

– Жирный червь откладывает яйца в алкоголь.

Майк покачал головой и сделал глоток. Они молча ждали, когда закипит чайник. Минуту спустя Манусос продолжил:

– Потом внутри человека из яйца вылупляется другой жирный червь. Потом червь начинает питаться только алкоголем, чтобы расти. Он кричит своим братьям: «Еще! Еще!» И так человек вскармливает жирного червя, пока жирный червь не завладевает им. Если заглянуть внутрь такого человека, увидишь, каков он на самом деле. Он превратился в жирного червя.

– Чудесная история. – Майк осушил стакан, хотя после слов Манусоса узо не доставила ему такого удовольствия. – Вот твой кофе. Надеюсь, с ним у тебя не будет таких проблем?

– Кофе больше годится.

– Хорошо. Не люблю, когда кофе никуда не годится.

Манусос крякнул и хлебнул из кружки. После каждого глотка он громко обсасывал намокшие усы. Он пил и не отрываясь смотрел на Майка, который ерзал на стуле, нервничая все больше.

– Так что ты собирался рассказать мне о доме?

– Да. О доме. Я собирался рассказать тебе кое-что о доме.

– Ну так что?

– Не здесь. Нам надо пойти в горы. Я не люблю это место. Лучше я расскажу тебе об этом в горах.

– Извини, Манусос. Сегодня я не в состоянии идти в горы.

– Нет?

– Нет.

Манусос погрустнел. Поставил кружку и задумался. Потом встал:

– Я должен идти.

– Что? Я думал, ты пришел рассказать что-то важное! А теперь говоришь, что хочешь уйти.

– Это тонкое дело.

– Послушай, Манусос, не знаю, какие мысли крутятся в твоей греческой голове, но ты хотя бы мог проявить любезность и рассказать, о чем хотел, когда пришел сюда!

Пастух немного поколебался, словно обдумывая слова Майка, потом опустился на стул. Он развязал сумку, похоже решившись, и достал что-то, завернутое в тряпицу.

Развернул ее, словно высвобождал из пеленок новорожденного младенца. Это была старинная лира в комплекте со смычком. Инструмент был знаком Майку, ему часто доводилось его видеть, но этот экземпляр был намного меньше и явно намного старше тех, что встречались ему до сих пор. Музейная редкость, и было ей, как предположил Майк, лет двести. Манусос сосредоточенно оглядел ее, легким прикосновением оглаживая пустотелый корпус, словно пытался найти в ней хоть малейший изъян.

– Ее дал на сохранение отцу моего отца один турок. В те времена греки жили в Малой Азии. Она уже была очень старой, когда попала в мою семью.

– Красивая вещь.

Манусос посмотрел на Майка, как будто тот ляпнул что-то, до глупости банальное.

– Сейчас никто не может сделать такой инструмент, – заявил он. – Невозможно. Нельзя сделать такое на станке. В ней душа мастера. Разве не человек создал ее? В ней вся его радость и все недостатки его личности. Если сделать ее с помощью машины, в ней не будет человеческих слабостей. А если в ней не будет человеческих слабостей, она не сможет играть музыку, будет лишь еще одной машиной для извлечения звуков. В ней не будет кефи, не будет страдания. – И как бы подводя итог, свирепо взглянул на Майка и рявкнул: – Ты не увидишь лиры лучшей, чем эта.

– Уверен.

Удовлетворенный ответом, Манусос кивнул. Упер верх инструмента в виде рыбьей головы себе под ребра, а днище в бедро. Как настоящий артист, нацелился смычком и медленно провел им по струнам.