Дегустатор - Мастер Чэнь

— А, — сказал Костя, и голос у него снова стал человеческим. — Я все ждал, когда же ты немножко отойдешь. Если учесть, что у меня на это ушла пара месяцев, то ты молодец. Так вот я. Я стану продавцом.

И он замолчал, гладя пальцами золотую резьбу рамы — той самой картинки с тюльпаном.

— Мне нужен год. На обучение, — продолжил он, проводя другой рукой по седым волосам.

Краем глаза я уловил за стеклом движение и быстрые взгляды в нашу сторону. Они там, похоже, знали, что за разговор между нами происходит. И думали только об одном: хорошо, что пока — не с ними.

— Тут такая занятная со мной произошла история, — сказал Костя, продолжая гладить золото багета. — Ты этот цветочек замечал?

— За все эти годы трудно было не заметить, — пожал я плечами. — Сам бы уже нарисовал по памяти. Намертво засел в голове.

— А это есть великий признак. Хороший цветочек, правда?

Костя хочет меня увести подальше от печальных мыслей, подумал я. Ну что ж… Цветочки, бабочки, птички.

— Ничего хорошего, скажу прямо. Тупой такой тюльпан.

— Но у тебя же в голове он, как ты говоришь, засел?

Мне наконец стало интересно.

— Дело в том, что это Купер, — почти нараспев проговорил Костя.

— Это что-то или кто-то?

— Кто-то. И что-то или нечто. Тут набросок, этюд. К большой картине, тоже с тюльпаном. Я его как-то чисто случайно приобрел году этак в девяносто восьмом, за три тысячи. И не рублей. Купер уже тогда был… кем-то.

Повисла пауза.

— Ты держал тут, в офисе, над столом, картину за три тысячи долларов? — наконец прервал я молчание.

— Считай это моим маленьким экспериментом над уборщицами. Эксперимент удался. Его не замечали. Цветочек и цветочек. Тем временем шел другой эксперимент. Видишь ли, у меня все это время оставалось множество друзей — галеристов. Настоящих, коммерческих, а не всякой шпаны, типа…

— Айвазовский в Лондоне?

— Айвазовского в Лондоне одни новые русские покупают у других. Больше никто его даром не возьмет. В мире есть стабильный и всем известный комплект коммерческих художников, чьи работы — вторые деньги. Гарантированная ликвидность, пусть медленная, по цене всегда выше предыдущей. В любой галерее мира. В России таких художников, ну, скажем, шесть. Купер в том числе. Да, так ты не перебивай! — вдруг вскинулся Костя, и я увидел, что он, оказывается, чем-то очень доволен. — Ты не перебивай! Суть этой истории в том, что, пока мы тут с тобой колбасились с этим гениальным журналом, тюльпанчик Купера тихо висел над столом. И, как я уже сказал, перед Новым годом я позвонил паре знакомых галеристов. И все они в один голос сказали, что не глядя сами купят у меня этот цветочек тысчонок этак за пятнадцать. Минимум. И еще продадут его потом кому-то со скромной наценкой. Вот так.

— Тебя домой подвезти с таким сокровищем? — спросил я после долгой паузы.

— А, — махнул рукой Костя. — Жду Наташку с машиной. Врагам тут ничего не должно доставаться. Например, подшивка «Винописателя» — это наша с тобой страница биографии. Следующий номер выйдет, он уже в типографии, надо бы пару экземплярчиков забрать тоже. Вот. Место продавца-консультанта в галерее одного моего друга тебе гарантировано. А еще… только скажи, и я тебе дам бесплатно пару очень ценных советов насчет того, что приобретать типа вот этого тюльпанчика. Будешь богатым человеком. Очень. Но сначала я дождусь твоего звонка, со словами, что я был прав насчет журнала. Ты куда вообще пошел?

Я остановился на пороге. И наконец выговорил эти слова:

— На улицу. Куда же еще?

— Какую, в задницу, улицу? Ты что, не любишь персиковый сок?

— Не выношу.

— Пакет забирай! Я же тебе сказал, великий вино-писатель, что я продал журнал. Здесь твоя доля.

— А сок зачем?

— Чтобы никто не догадался. Потому что ты поставишь этот пакет на переднее сиденье, в машину на светофоре влезет вор… Я без шуток — пойдешь в кабак заливать горе бургундским, или что-то еще. А в этом пакете твоя будущая жизнь. Понял? То-то же. Дуй домой прямой дорогой. Пакет — вниз, на коврик. Девушке своей не показывай ничего, кроме сока.

Пауза.

— Что? Девушка ушла? А блузки оставила?

Я, кажется, в этот момент плохо выглядел. Костя вдобавок ко всему колдун?

— На креслах в комнате белеют ваши блузки, — пропел в виде объяснения он. — Что говорит оставшийся при блузках попугай, напомни мне?

— Он каркнул Nevermore, — мрачно отвечал я.

— Ответ неправильный. Он говорит Jamais. И плачет по-французски.

Я ушел с пакетом, потом вернулся.

— Костя, а вот тот Хрущев, который у тебя в кухне стучит ботинком по трибуне ООН — это тоже этюдик за три тысячи долларов?

Константин Елин, бывший главный редактор бывшего лучшего винного журнала страны, медленно покачал головой:

— Не три. Совсем не три.

— Я так и думал.

— Но я не верю. Не верю, что ты пойдешь ко мне в галеристы. Ты, дорогой мой сэр, пишешь.

Я удивился. Костя, пришло мне в голову в этот момент, почти никогда раньше не говорил мне напрямую ни одного комплимента (а тут — по его меркам — был комплимент). Он лишь благосклонно кивал, получая очередное мое творение. И не менял там ничего, кроме как в особых случаях.

— А рожденный писать — что? Торговать картинами не может. Лапу, сэр! Впереди новая прекрасная жизнь!

Я сдержанно улыбнулся и протянул ему руку.

Выехав на Кутузовский, я погнал в привычном напряженном темпе. Потому что до завтра надо было многое успеть, ведь завтра…

И только когда в конце проспекта засияли неземным огнем подсвеченные шпили, мне пришла в голову мысль: а что — завтра?

У меня лежала на эту неделю целая пачка приглашений на дегустации, включая настоящий Пьемонт, хоть и без великих мастеров. И в каком качестве я там появлюсь? Пришел бывший винописатель, бесплатно попить вина и поговорить?

Они уже знают?

А придет ли туда Седов? Знает ли он?

А что, кстати, будет теперь с Седовым?

У подъезда я с неудовольствием заметил, что мне нужны новые зимние ботинки — или дотянуть до весны? Но Сергей Рокотов не может приходить на дегустации в…

А он и не придет.

В квартире меня встретила очень странная тишина — и зеркало.

— Десять мечей тебе, Великий Иерофант, — сказал я зеркалу.

Начал стаскивать ботинки, а заодно и носки, думая о том, как сейчас загорится голубой огонь в газовой колонке — других способов согреть ноги уже не было. А значит, на улице зверский мороз — я и не заметил.