День без вранья - Виктория Токарева

– Кажется, да. А что?

– Сколько?

– Я не считала.

– А ты посчитай.

– Сейчас?

– Да. Сейчас. Я тебе помогу: первый муж, второй муж, я… А еще?

Люля окончательно вынырнула из сна:

– Первый муж был не первый. И второй не второй.

– Значит, ты им изменяла?

– Кому?

– И первому и второму.

– Я не изменяла. Я искала. Тебя. И нашла.

– А теперь ты будешь изменять мне?

– Нет. Я хочу красивую семью. Все в одном месте.

– Что это значит?

– То, что раньше мне нравилось с одним спать, с другим разговаривать, с третьим тратить деньги. А с тобой – все в одном месте: спать, и разговаривать, и тратить деньги. Мне больше никто не нужен.

Месяцев поверил.

– Ты меня любишь? – спросил он.

– Люблю. Но нам будут мешать.

– Кто?

– Твой круг.

– Мой круг… – усмехнулся Месяцев. – Мой отец был алкаш, а мама уборщица в магазине. Ей давали еду. Жалели.

– А я администратор в гостинице. Было время, когда койка стоила три рубля, со мной десять.

– Не понял, – отозвался Месяцев.

– Надо было есть, одеваться, выглядеть. Что ж тут непонятного?

Месяцев долго молчал.

– Почему ты молчишь? – встревожилась Люля.

– Вспоминаю: «Ворами, блядями, авантюристами, но только вместе». Откуда это?

– Не помню, – задумчиво отозвалась Люля.

С неба продолжало сыпать. Но оттого, что где-то сыро и холодно, а у тебя в доме сухо и тепло…

Он обнял Люлю.

– Поиграй на мне, – сказала она. – Я так люблю твои руки…

Он стал нажимать на ее клавиши. Она звучала, как дорогой рояль.

А композитор кто? Любовь, страсть, тишина. И снежная крупа, которая сыпала, сыпала, сыпала с неба.

Врач Тимофеев был занят. Он так и сказал:

– Я занят. Подождите.

Месяцев ходил возле кабинета. Прошло десять минут. Когда ждешь, то десять минут – это долго. Совковые дела, совковые врачи. Для них люди – мусор. Кто бы ни был. Пришел – значит, зависишь. А зависишь – сиди и жди.

Прошло еще десять минут. Месяцев понял, что это неспроста. Алику не дают освобождение. Что-то сорвалось. И теперь Алика заберут в Армию. В горячую точку. И вернут в цинковом гробу.

Из кабинета вышла женщина в белом халате. Как-то не просто глянула на Месяцева, будто что-то знала.

– Войдите, – сухо пригласила она.

У Месяцева все остановилось внутри. Он уже не сомневался в плохом исходе. И деньги не помогут, хотя он готов был платить любые деньги.

Тимофеев сидел за столом в высоком колпаке, как булочник.

– Ваш сын не пригоден к службе в Армии, – сообщил он.

Месяцев молчал. Привыкал к счастливому повороту событий.

– Спасибо… – растерянно проговорил он. – Очень хорошо.

– Нет. Не хорошо. Ваш сын болен, и его надо лечить. И ставить на учет.

– Куда? – не понял Месяцев.

– В ПНД. Психо-неврологический диспансер. Такие больные стоят на учете.

– Зачем?

– Это нужно для общества. И для него самого. Если ваш сын совершит преступление, то его посадят не в тюрьму, а в больницу.

– Что вы такое говорите? – оторопел Месяцев.

– Военно-психиатрическая экспертиза определила диагноз: шизофрения, гебоидная симптоматика.

Месяцев ощутил: что-то надвигается. Беда грохочет колесами, как поезд вдалеке.

– Что это за симптоматика? – спросил он.

– Склонность к мерзким выходкам, пренебрежение любой моралью, крайний эгоцентризм, специфическое мировоззрение…

– Но таких людей сколько угодно, – резонно возразил Месяцев.

– Есть здоровые эгоцентристы, а есть больные. Ваш сын болен. У него разрушены связи с окружающим миром.

– А отчего это бывает?

– Шизофрения – наследственное заболевание. У вас по мужской линии были душевнобольные?

– Сумасшедших не было. А алкоголик был, – хмуро сказал Месяцев.

– Ну вот. Алкоголизм – тоже душевное заболевание.

– Это лечится? – тихо спросил Месяцев.

– Малые нейролептики. Корректируют поведение. Но вообще это не лечится.

– Почему?

– Метафизическая интоксикация.

Знакомый психоаналитик открыл частный кабинет и брал за прием большие деньги. Месяцева он принял без очереди.

– Шизофрения – это болезнь яркого воображения, – объяснил он. – Ты думаешь, ты нормальный? Или я? Почти все гении были шизофреники. Эдгар По, Сальвадор Дали, Модильяни, Врубель, Эйнштейн…

– Наверное, есть больные гении, а есть здоровые…

– Гений – уже не норма. Норма – это заурядность.

– Врач сказал, что у него разрушены связи с окружающим миром. И мне самому так кажется, – сознался Месяцев.

– Значит, будет жить с разрушенными связями.

– А это можно лечить?

– Можно. Но не нужно. Не надо вторгаться в святая святых. В человеческую личность.

– А какие перспективы? Что бывает с возрастом?

– Деградация личности минимальная. Сейчас это неприятный юноша, потом будет неприятный старик.

– И все?

– И все.

– Но его освободили от Армии, – насторожился Месяцев.

– В Армии сколько угодно психически неполноценных. Просто их не проверяют. А ты положил в больницу. Ты мог и не знать.

Похоже, поезд беды прогрохотал мимо. Опалил тяжким гулом, но не задел. Не задавил. Мимо.

Месяцев вытащил из кармана стодолларовую купюру и положил перед врачом.

– Жертвоприношение, – объяснил он.

– Ну зачем? – застеснялся психоаналитик, но настроение у него не ухудшилось.

Месяцев тронул машину. Увидел себя возле своего старого дома. Сработал стереотип. Он слишком долго возвращался к этому дому из любой точки земного шара.

У подъезда стояла Аня.

– Ты пришла или уходишь? – спросил Месяцев.

– Ухожу. Я привозила им картошку.

– Почему ты?

– Потому что больше некому.

– А Юра на что?

Аня не ответила. Наступило тяжелое молчание.