Анархисты - Александр Иличевский

– Здравствуйте, коллега, что это вы, будто с пожара? – сказал Турчин, увидев в дверях Дубровина, с выбившейся из-под свитера рубахой и ошеломленным выражением лица.

– Беда, Яша, сущая беда, посоветоваться надо, – сказал Дубровин, вытирая лоб ладонью и садясь у кухонного узкого столика, заставленного железными каркасами с компьютерной начинкой, на которую был направлен мерно жужжавший напольный вентилятор. – Здравствуйте, батюшка, – кивнул он, заметив отца Евмения, сидевшего под яркой лампой и разглядывавшего соты и сонных пчел в застекленном улье. – Ума не приложу, что делать, может, вы надоумите. Одна голова лучше, а три еще… тоже лучше… Или как там?

– Одна хорошо, две лучше, – улыбнулся отец Евмений.

– Вот именно, – вздохнул Дубровин.

– Но если нули складывать или перемножать, то все равно нуль выйдет, – заметил Турчин, поднося к свету электронную плату и что-то высматривая в узоре ее пайки. – Так что стряслось-то? Никак Соломина опять спасаешь?

– Его самого.

– Пусть уж отмучается. Чего ты с ним возишься? Если в морг, значит в морг. Ты, Владимир Семеныч, давно с ним в реаниматологии упражняешься.

– Яков Борисыч людей любит тайно, не на словах, – улыбнулся отец Евмений. – Это он вслух такой резкий, на самом деле большой доброты человек, счастлив отметить.

– Да знаю я, – махнул рукой Дубровин. – Пускай себе мелет… Но послушай, Яша, пропадает человек… Я ручаюсь за него…

– На что мне твое поручительство? По мне пчелы достойней этого мужеского существа. Вот я их на зиму и занес к себе, буду наблюдать анабиоз и подкармливать. С пчел и то пользы больше, чем от твоего художника. Во-первых, знание, во-вторых, мед. А от наблюдения Соломина ни знания не прибавится, ни еще какой выгоды. А вы, святой отец, когда о доброте кого-либо судите, не забывайте, что понятие альтруизма выработано обществом на основе общей пользы.

– Да что ты со своей пользой носишься как с писаной торбой? Ты знаешь, что такое жалость? Это когда жалко и ничего взамен не надо. Когда в тебе говорит человеческое…

– Владимир Семеныч, ты не прав, курилка. Жалость – это фантом, пустая сущность, дурман и наваждение, затуманивающее практическую суть вещей. Если все будут только и делать, что жалеть друг друга, скоро не останется никого на свете. Ибо общество с такими качествами напрочь лишится инстинкта самосохранения и вскоре исчезнет. В природе тому множество примеров. Есть вид муравьев из Южной Америки, которые проникают в чужой муравейник, убивают матку и вместо нее подсаживают свою царицу. Окончательный захват происходит естественным путем. За чужой маткой порабощенные муравьи продолжают ухаживать, как за своей, а новые муравьи родятся уже не захватчиками, а хозяевами. Впоследствии, когда приходит пора захватывать следующий город-государство, оккупанты берут с собой в поход порабощенное племя. Еще чудеса гуманизма насекомый мир демонстрирует во время убийства двумя-тремя десятками шершней нескольких тысяч пчел: шершни откусывают им головы, пробираясь к меду. Подобным образом эти существа ведут себя многие миллионы лет. И ничего страшного! Обходятся без жалости и те, которых завоевывают. Они нисколько не скорбят о своей участи, а принимают бой или подчиняются силе.

– Я давно подозревал, что твои насекомые – фашисты, – мрачно сказал Дубровин и, понурившись, стал водить ладонью по столу. – Если бы не человек, мир не стоил бы существования… Неужели, Яша, нет в животном царстве примеров альтруистического, бесцельного поведения?

– Я однажды видел, – сказал отец Евмений, – как ворона крутит сальто на проводе. В Москве, в переулке на Сретенке. Воздушная линия была протянута от крыши к крыше, на уровне седьмого этажа. Сидит, сидит, и вдруг – раз, как крутанет. И снова сидит. А другой раз видел, как ворона играет с собакой: клюнет ее в кончик хвоста и отбегает. Клюнет и отбегает…

– Но это городские животные, – возразил Турчин, – это совсем другое дело. В городе все сумасшедшие, то есть разумные, – и собаки, и тараканы, и бабочки, и моль.

– А в диком царстве разве добро не есть функция содружества разных видов, образующих природный организм? – спросил отец Евмений. – Есть там и поэзия. Разве пение соловья и дельфинов не избыточно и, следовательно, не поэтично?

– В природе есть все, но нет жалости, – сказал Турчин. – Жалость вредит не только развитию, но самой жизни. В науке о живом есть вопросы и поважней твоей жалости.

– Это какие же? – сердито буркнул Дубровин.

– Да сколько угодно, – пожал плечами Турчин. – Кто знает, как люди сызмала делятся на политических левых и правых? Кто виноват? Не видовое ли это уже отличие? Или почему правшей больше, чем левшей? Как изменялась пропорция правшей и левшей по мере развития цивилизации? Как неандертальцы и кроманьонцы делились на сено и на солому? А в Древнем Египте? Правда ли, что прогресс провоцирует рост доли левшей? А как в животном мире обстоит дело с нарушением симметрии?..

– Ладно, ладно, – махнул рукой Дубровин. – Твоя взяла. Только про жалость мне голову не морочь, нужна она человечеству, еще как нужна. Ты лучше про Соломина послушай. Пропал бедняга! Он просит у меня пятьдесят тысяч, чтобы Катерину отправить на лечение в Германию.

– Ну дай, раз ты такой добренький, – хмыкнул Турчин. – У тебя как раз полные закрома, не надо по сусекам скрести…

– Да в том-то и дело, что нет у меня ни гроша, – сокрушенно проговорил Дубровин, поднимая пальцами очки и потирая переносицу.

– Знаю, что нету, – взревел Турчин. – И у меня нету. Ни у кого нету. Зато у него самого есть, ведь не с пустыми же руками он стремится в свое светлое будущее!

– В том-то и дело, что если отдаст, то жить не на что, по миру оба пойдут. Вот и просит придумать статью расхода и испросить эту сумму для него у Натальи Андреевны.

– Ну?..

– Я и подумал, а что, в самом деле, если соврать во спасение человека… двух человек… И его, и Катю спасем, если добудем денег. Например… Например, давай новый ультразвуковой монитор предложим Наталье Андреевне приобрести?

– Владимир Семенович, увы, старческое слабоумие вас не минуло, – сказал Турчин. – Вы полагаете, я стану вам потакать и покрою ваше безумие?

– Ты не понимаешь, Яша, – горячо сказал Дубровин. – Мы же потом отработаем. Давай поедем в Калугу, развесим объявления и станем чаще работать по домашним вызовам. Как минимум двести – триста долларов за выезд. Я тебе обещаю, что по области пять – семь в неделю мы отработаем, и за год, а может, и раньше мы отобьем всю сумму.

– Да как же вы, безумец, не понимаете, что рискуете не только своей репутацией! И ладно бы еще, что моей! – вскричал Турчин. – Вы же ставите на карту благое дело, касающееся большого числа людей, их здоровья, благополучия… В конце концов, под вашей ответственностью дети. И вы готовы рискнуть ими только ради того, чтобы кинуть в топку своего милосердия пятьдесят тысяч долларов, предназначенных для мнимого спасения конченой наркоманки?..