Форсирование романа-реки - Дубравка Угрешич

1002. Когда я возвращалась в Загреб, со мной в купе ехала Анкица, официантка из мюнхенского бара. Мы пили пиво прямо из бутылок и молчали. В соседнем купе кто-то громко выругался. «Я уже три года не была на родине», – сказала Анкица грустно.

1003. В июле я поехала на Млиет. Там я столкнулась с литературным критиком из Голландии Райнером. Он меня не узнал. И еще с писателем из Белграда Радославом. Он меня узнал. На пляже мы разговорились о литературе и жизни, а когда нам надоело, Радослав спросил меня, который час. Я не знала, потому что у меня нет часов. «Это плохо, что у тебя нет часов, – сказал Радослав, – у писателя должны быть часы. Вернусь в Белград, обзвоню весь Союз писателей, мы соберем деньги и купим тебе часы». «Спасибо, – сказала я, – я не ношу часы». «Не беспокойся, – сказал Радослав, – а сейчас сиди здесь и смотри, как я красиво плаваю…»

1004. Пришло письмо от J. из Америки. «Как твоя спина? Была ли ты на вытяжении? Я работаю над романом „Пой, птица, пой!". Пиши мне».

1005. В августе, на Корчуле, меня скрутил тяжелейший ишиас, и я дней десять провела в постели совершенно без движения. Мне делали уколы, а я читала роман польского писателя Jerzy Andrzejewski «Zdruzgotina» и подчеркивала карандашом те места, где польский писатель жаловался на свой ишиас. Он выражался весьма деликатно, например:

«Несмотря на начавшееся еще несколько дней назад обострение воспаления бедренного нерва и связанное с этим беспокойство относительно возможности двигаться…»

1006. В сентябре я дней десять провела в санатории. Плавала в бассейне с теплой водой и читала наши газеты, которые писали об инфляции, кризисе, забастовках, подорожании, махинациях, хозяйственных преступлениях, пакетах мер и тому подобном. Во время обеда и ужина я сидела за одним столом с Борутом, который проходил курс похудания, и пересказывала ему все, что сегодня прочитала в газетах. «Какой идиотизм! Что я делаю?! Вместо того, чтобы протестовать, забился в угол и жру сладости!» – рявкнул он и ударил ладонью по столу. «Вполне понимаю тебя», – сказала я.

1007. Пришло письмо от J. из Америки. «Напиши мне, что с твоим ишиасом? Тебе действительно нужно ехать в санаторий на вытяжение. Я работаю над новым романом „Пой, птица, пой!". Пиши мне…»

1008. Декабрь я провела в основном дома из-за подозрительной боли в левой ноге. Хельга написала мне из Бразилии. Мой приятель, путешествовавший по Финляндии, позвонил мне оттуда по телефону. «Представь себе, – сказал он, – я сейчас в Хельсинки, в отеле, в одной комнате вместе с пятью феминистками!» «И что?» – спросила я. «И они все беременны!» – сказал он. Я не знала, что об этом и думать.

1009. В начале января я поехала в Гавану на симпозиум по теории литературы. В пустом канадском аэропорту в Гандере, где мы должны были пересесть на другой самолет, я коротала время, изучая карту флоры и фауны Ньюфаундленда, которая висела на стене. На улице было двадцать градусов мороза, и я почему-то не могла сказать, какой сейчас день и который час.

1010. Гавана с ее роскошными, выцветшими, розовыми, голубыми и зеленоватыми зданиями, фасады которых, разъеденные солью и влагой, казались картонными, выглядела как перезрелые, начавшие подгнивать тропические фрукты или картины De Chirico. Я никак не могла решить, как что именно.

1011. Я жила на восьмом этаже отеля «Habana Libre» и рассматривала город, цвет которого менялся от желто-красного до темно-синего, потягивая коктейль «Cuba Libre» и вдыхая сладковатый, липкий, теплый и влажный воздух.

1012. В номере рядом с моим жил профессор Л., известный семиотик. Мы часто выходили каждый на свой балкон, слегка вытягивая шеи, любезно приветствовали друг друга и наблюдали за морскими птицами (может быть, кубинскими, а может – американскими) на фоне меняющего цвет кеба. «У хищных птиц самая совершенная техника полета», – сказал профессор Л. Я рассказала профессору Л. о собственной технике полета, которую долго отрабатывала во снах. Сначала я взлетала вертикально, как ангелы, и большим усилием добивалась весьма незначительной высоты, едва ли не метр от земли. В первых полетах я часто запутывалась в ветках деревьев, если они попадались мне на пути. Позже я поднималась все выше и летала горизонтально, как птица или самолет. «Занятно, – сказал профессор Л., слегка вытянув шею. – Скажите мне, а перед тем как взлететь, вы сгибаете шею и колени… вот так?» – спросил меня после небольшого раздумья профессор Л., демонстрируя положение. «Нет», – ответила я. «Странно, – сказал профессор, – это же исходная позиция. Из этой позиции взлетели… все, которые взлетели», – добавил он и задумался.

1013. Я гуляла по улицам Гаваны, по которым проплывали старые американские «chevy» и советские «Волги». В «Copelia» я терпеливо отстояла километровую очередь за мороженым. Вся очередь покачивалась в ритме calypso, который раздавался из громкоговорителя. Покачивалась и я. В ресторане «Bodegita del Medio» я пила коктейль Хемингуэя «mojito» со свежими темно-зелеными листьями мяты в бокале, а потом возвращалась в свой номер и включала телевизор. По телевизору передавали длинные выступления Кастро, которые я не понимала, и американские фильмы.

1014. В кафе «Habanero» мы с профессором Л. пили коктейль «Mary Pickford» и разговаривали о морских креветках. Новейшие научные исследования показывают, что у креветок бурная эмоциональная жизнь, что они умеют смертельно влюбляться и, как правило, в любви хранят верность. «Только люди – свиньи», – сказала я профессору Л.

1015. Мой ишиас опять дал о себе знать, боль в левой ноге усилилась, и я, насколько это было возможно, ограничила движение. Участники симпозиума были ко мне очень внимательны. Каждый предложил свои лекарства. Вскоре в моей сумочке оказались настоящие россыпи таблеток разного производства: чехословацкого, венгерского, американского, советского, немецкого, бельгийского, испанского и, конечно же, кубинского.

1016. На Plaza de Armas, Plaza de la Catedral и на других plazas старой Гаваны старый профессор Л. наклонялся, чтобы погладить каждого бродячего пса, который попадался ему на пути. Бродячих собак было необыкновенно много. «Я питаю слабость и к женским слезам», – сказал профессор, вынул из бумажника фотографию своих многочисленных внуков и показал мне.

1017. Гавана напоминала мне или папайю, или манго. Я никак не могла решить, что именно.

1018. Во время обеда мы с профессором беседовали об умственных способностях человека, которые в значительной степени связаны с чувством юмора, способностью к игре и непредсказуемостью, о пьяницах, которые непредсказуемы, и о кино. У профессора была слабость выдумывать мини-сценарии, которые мне казались слабыми. «Хорошая литература чаще всего появляется из мусора», – сказал он, и мне это показалось глубоко верным.

1019. В доме Хемингуэя мне больше всего понравилась ванная. В углу стояли весы, а на стене рядом с весами расползались мелкие цифры, написанные рукой Хемингуэя. Цифры означали килограммы писателя. «Мне кажется, что мы всегда больше любим людей не за их достоинства, а за их слабости», – сказала я переводчице Марли.