Скиппи умирает - Пол Мюррей

Он глядит на море медленно плывущих в танце голов и пытается представить себе, как будут выглядеть его мальчишки через двадцать лет: редеющие волосы, пивные животики, фотографии детишек в бумажниках. Неужели все в этом мире играют в одну и ту же игру — пытаются выдавать себя за кого-то другого? Неужели мрачная правда заключается в том, что вся система состоит из отдельных элементов, ни один из которых не понимает, что он делает, и все они выходят из школы, чтобы дальше жить по трафаретам, заготовленным для них еще при рождении: банкир, доктор, управляющий гостиницы, торговый агент… Точно так же, как и сегодня, они распределяются в соответствии с невидимыми, уже предопределенными симметричными ролями: ботаники и качки, потаскушки и кобели…

— Где витаете? — слышит он женский голос прямо у себя в ухе.

Говард подпрыгивает. Ему улыбается мисс Макинтайр:

— Как вы тут?

— Прекрасно. — Он уже взял себя в руки. — Скучаю.

— А кто там стучал в дверь?

— Карл Каллен. Он хотел войти.

— Вы его не впустили?

— Он был не то пьян, не то под дурью. — Говард отвечает лаконично. — К тому же он сам знал, что в это время двери уже заперты.

— Я рада, что мне самой не пришлось с ним разговаривать, — говорит она, и в ее голосе, что бывало не часто, слышится уважение.

— Ну да… — Говард пожимает плечами. — А на вашем фронте что новенького?

— Я устроила облаву на женский туалет. — Она показывает два больших пакета, забитых звякающими бутылками. — Вы бы видели их личики!

— Вы их выгнали?

— Нет… Мне стало их жалко. Не повезло им. Я просто зашла в кабинку. — Она ставит пакеты на стол и просматривает этикетки. — Вы только поглядите! Я чувствую себя Элиотом Нессом[24]. — Она снова вскидывает голову. — Так о чем вы думали?

— Думал? — переспрашивает Говард, как будто ему не вполне знакомо это слово.

— Только что. Вы явно были мыслями где-то далеко.

— Я думал, почему это диджей крутит все эти старые песни.

— У вас был печальный вид, — говорит она. Потом кладет палец ему на грудь и смотрит на него, совсем как электрик — на гнездо из проводов. — Готова поспорить, — произносит она медленно, — что вы думали о танцах, на которые ходили, когда были так же юны, и удивлялись, куда утекло столько времени, и что сталось со всеми вашими тогдашними мечтами, и вообще — похожа ли ваша жизнь на ту, о какой вы когда-то мечтали.

Говард смеется:

— В самую точку!

— Вот и я о том же думаю, — говорит она с грустью. — Похоже, это неизбежно.

Она поворачивается в сторону зала, где под “Диких лошадей” “Роллинг Стоунз” почти неподвижно раскачиваются сдвоенные силуэты.

— Ну а у вас как прошла эта дискотека?

— В каком смысле?

— Говард, эта игра в ничего не понимающего дурачка уже не кажется такой очаровательной. Вы кого-нибудь закадрили? Вы танцевали медленный танец? Или стояли среди неудачников у стенки?

Говард хочет соврать ей, но потом решает сказать правду:

— Стоял среди неудачников.

— Как и я, — кивает она печально.

Говард, не веря своим ушам, всматривается в нее:

— Вы? Хотите меня убедить, что вас никто не хотел поцеловать?

— Ну что тут можно сказать… Да, я была классическим гадким утенком. — Она глядит в сторону. — И вам совсем не хочется наверстать упущенное время?

Говард вздрагивает:

— Как?

Она пожимает плечами, мотает головой в сторону толпы:

— Не знаю. Увезти домой одну из этих нимфеток. Им наверняка понравились бы дополнительные занятия с симпатичным преподом. Они так великолепны, правда? И до чего они тощие — господи, некоторые, наверно, целую неделю ничего не ели!

— Для меня они слишком юны.

— Возьмите сразу двух. Четырнадцать плюс четырнадцать — как раз двадцать восемь.

— У меня есть подруга, которая, скорее всего, будет против.

— Жаль, — говорит она двусмысленно.

Она замолкает и слушает музыку, предоставляя Говарду теряться в догадках: что это было?

— Вот отличная песня, — вдруг замечает она, а потом решительно спрашивает Говарда: — Хотите потанцевать?

Только каким-то чудом Говард умудряется не выронить из рук бумажный стаканчик с пуншем:

— Здесь? Сейчас? С вами?

Она поднимает бровь — ни дать ни взять девчонка-сорванец! У Говарда в душе поднимается целый вихрь из цыплячьих перышек.

— Нам нельзя, — запинаясь, выговаривает он, а потом торопливо добавляет: — Не то что мне не хочется… Но, сами понимаете — на глазах у детей все-таки…

— Тогда давайте ускользнем отсюда куда-нибудь! — шепчет она.

— Куда-нибудь? — переспрашивает он.

— Где никто нас не увидит. На пять минут. — Ее глаза сверкают, глядя на него, как два зеркальных шара.

— Но как же… разве Грег не велел… — Он машет в сторону ряженых подростков.

— Пять минут, Говард! Разве за это время может произойти что-то страшное? Только до конца этой песни, а она уже подходит к концу… мы просто выйдем в коридор… Ух, мы сделаем себе по “космополитену”!

Она видит на его лице выражение мучительных колебаний: он глядит на нее умоляюще — совсем как животное, которое просит избавить его от страданий, — и она берет его за руку.

— Вы это заслужили, Говард, — говорит она. — Вы обязаны станцевать хотя бы один медленный танец в своей жизни.

Свет горит тускло, и ему кажется, что вряд ли кто-нибудь заметит, как они выходят.