Белый тигр - Аравинд Адига

На дороге ни души. Все сошлось как нарочно.

Темно, только внутри машины светился сотовый. Я постучал в окно костяшкой пальца. Мистер Ашок повернулся ко мне, но стекло опускать не стал.

— Неприятность, сэр, — выдавил я.

Подождал немного. Он сидел сиднем. По-прежнему игрался со своим мобильником: тыкал в кнопки. Наверное, посылал сообщение мисс Уме.

Я прижался лицом к мокрому стеклу, растянул губы в улыбке.

Он отложил телефон. Я постучал в окно кулаком. С недовольным видом он все же опустил стекло. Стал слышен мягкий голос Стинга.

— В чем дело, Балрам?

— Выйдите, пожалуйста, сэр. Неприятность.

— Какая еще неприятность?

Его тело не желало шевелиться. Оно обо всем догадалось — это глупый разум не в силах был сложить два и два.

— Колесо, сэр. Без вас не обойтись. Оно застряло.

Вспыхнули фары, к нам приближался автомобиль. Сердце у меня екнуло. Но чужая машина пронеслась в туче брызг мимо.

Он положил руку на дверь, собираясь выйти, но инстинкт снова его удержал.

— Дождь, Балрам. Может, лучше вызвать техпомощь?

Поежившись, он подался в глубь салона.

— Не стоит, сэр. Уж вы мне поверьте. Выходите.

Он еще отодвинулся — его тело явно сторонилось меня. Сейчас он от меня ускользнет. И хотя мне чертовски не хотелось так обходиться с ним — то есть выступить в его глазах в роли слуги, шантажирующего хозяина (даже на те две-три минуты, что ему осталось жить), — пришлось сказать:

— С этим колесом не все гладко с того дня, как мы ездили в гостиницу в Джангпуре. Он наконец-то оторвал взгляд от мобильника.

— В гостиницу с большой буквой «Т» на крыше. Помните, сэр? С той самой ночи машина... барахлит.

Он открыл рот и сразу закрыл. Вид у него был озадаченный. Что это, грязный намек? Или у меня не было на уме ничего дурного? Не дать ему времени на раздумья.

— Выходите, пожалуйста, сэр.

Он отложил сотовый и послушно выбрался на дорогу. Мобильник посветил секунду-другую в темном нутре машины и погас.

— Перейдите на мою сторону, сэр. Негодное колесо — вот оно.

Он обошел машину вокруг.

— Осторожно, сэр, — здесь разбитая бутылка. (На проезжей части валяется столько мусора, какие могли возникнуть подозрения.) Я ее сейчас отброшу в сторонку. Вы только поглядите на эту покрышку.

Хозяин присел на корточки. Я склонился над ним, спрятав руку с бутылкой за спину. Подо мной темнел шар головы с белой полоской пробора, разделительной линией, рассекающей тщательно уложенные волосы и обрывающейся на макушке. На самом темечке.

Темный шар шевельнулся; хозяин, щурясь от дождя, заливавшего ему глаза, повернулся ко мне лицом:

— Покрышка как покрышка...

Я замер на месте, точно школьник, которого поймал на проказе учитель. Он все понял своим хозяйским умом. Сейчас поднимется и даст мне в морду.

Но какой толк в выигранном сражении, если даже не сознаешь, что идет война?

— Хотя тебе, конечно, виднее, Балрам. Посмотрю получше.

Снова передо мной замаячил темный овал с белой полоской, обрывающейся на макушке.

— В том-то и дело, что не в порядке, сэр. Давно пора было поменять.

— Хорошо, Балрам. — Он наклонился к самому колесу. — И все-таки нам лучше...

Я ударил его бутылочным горлышком. Стекло оказалось прочнее кости. Я ударил три раза, точно в темя, стекло проникло до самого мозга. Бутылка из-под «Джонни Уокера» хорошая, крепкая, недаром за нее даже за пустую столько дают.

Ошеломленное тело осело в грязь. Послышалось шипение, словно из пробитой покрышки, — это воздух выходил изо рта.

Бутылка чуть не выскользнула у меня из трясущихся пальцев — пришлось перехватить ее левой рукой. Задыхаясь, я тоже осел в черную жижу. Шипящее тело встало на четвереньки и поползло по кругу, будто стараясь нащупать во мраке защитника.

Почему я не оставил его как есть, не заткнул глотку, не оттащил в кусты, недвижимого, потерявшего сознание? Пока бы его нашли, я был бы уже далеко. Хороший вопрос. Долгие ночи я размышлял над ним, сидя под люстрой у себя в кабинете.

Во-первых, это было бы глупо с моей стороны. В любую минуту он мог очнуться, избавиться от кляпа и вызвать полицию.

А во-вторых, все равно его родня разделалась бы с моей семьей, так что это была моя месть. Авансом.

Второй ответ мне больше по душе.

Я наступил на ползающее передо мной тело, распластал его по грязному асфальту. Опустился на колени, чтобы было удобнее. Повернул тело лицом к себе. Уперся коленом ему в грудь. Расстегнул воротник и ощупал шею.

Когда я еще в Лаксмангархе мальчишкой ласкался к отцу, мне страшно нравилась ямочка у основания шеи меж выступающих жил и сосудов. Я упирался кулаком в эту ямку и чувствовал, что отец в моей власти: вот нажму посильнее — и у него прервется дыхание.

Я вжал осколок в ямку на шее — и тут сын Аиста поднял веки и его кровь залила мне глаза. Я ослеп. Я обрел свободу.

Не успел я проморгаться, как с мистером Ашоком все было кончено. Кровь струей выплескивалась из горла — словно у обезглавленного мусульманами петуха.

От чахотки умираешь куда дольше и в куда больших муках, уверяю вас.

Я оттащил тело в кусты, ополоснул в луже руки и лицо, достал из свертка у своего сиденья белую без рисунка майку с одним-единственным английским словом и переоделся. Взял из золоченой коробки салфетки, тщательно вытерся. Отцепил с торпедо картинки с ликом богини и ссыпал на мистера Ашока — так, на всякий случай. Вдруг помогут его душе на небе.

Повернул ключ зажигания, нажал на газ — и моя прекрасная «Хонда Сити», вернейшая моя сообщница, отправилась в свою последнюю поездку. Рука моя потянулась было выключить Стинга — и замерла на полпути.

Теперь я могу слушать музыку сколько влезет.

Ровно через сорок три минуты передо мной замелькали огоньки и завертелись разноцветные колесики вокзального автомата-предсказателя. Я стоял и думал: «Может, вернуться за Дхарамом?»

Ведь полиция точно арестует его как сообщника. Мальчика посадят в тюрьму, а что делают дикари-сокамерники с юнцами вроде него, объяснять не надо, сэр.

Но если я сейчас отправлюсь в Гургаон, то потеряю слишком много времени, кто-нибудь может наткнуться на тело, и тогда добыча — я покрепче сжал портфель — достанется не мне.

Я в нерешительности присел на бетонный пол. Слева от меня раздался писк. Пластиковая корзинка качалась, будто живая, из нее показалось улыбающееся смуглое личико крошечного мальчика. Справа и слева от корзинки расположились двое чумазых бездомных, мужчина и женщина, их усталые глаза смотрели в никуда. А ребенок радовался жизни, шлепал ручками по луже, брызгал водой на прохожих.