Беда - Гэри Шмидт

Лампочки между фотографиями на потолке освещали множество экспонатов с ярлычками, аккуратно разложенных на трех длинных столах. Все еще держа Чернуху поближе к себе, Генри прошел вдоль рядов наконечников для стрел. Несмотря на щербатые кромки, они и сейчас выглядели пугающе острыми и готовыми глубоко вонзиться в свою мишень, какой бы они ни была. «Работа великого племени абенаки», – гласила надпись под наконечниками, и Генри попытался представить себе, как он обкалывает тонкий камень до тех пор, пока у него на ладони – к тому времени, возможно, уже окровавленной – не останется только эта смертоносная штуковина.

– Почти все я нашел сам, – раздался голос из глубины комнаты.

Генри поднял взгляд.

– В этой витрине восемьдесят лет поисков, – продолжал голос.

Первым, что бросилось Генри в глаза, когда он увидел хозяина заведения, были его усы – наверное, потому, что они были ошеломительно белые и закрывали половину лица. Интересно, подумал Генри, как сквозь них проникает голос – да и еда, коли на то пошло. Все остальное на этом лице группировалось вокруг усов. Они предоставляли опору широкому носу, а тот поднимался высоко на лоб и служил осью симметрии для толстых белых бровей, выбивающихся из его верхушки как пенистые струи фонтана – а под сенью этих струй прятались светлые глаза, которые смотрели на Генри и, чуть более сурово, на Чернуху.

– Вообще-то с собаками сюда нельзя, – сказал он.

Генри быстро обернулся и бросил взгляд в окно. Члены секции ударных из оркестра Миллинокетской средней школы рассредоточились, словно с целью прочесать все окрестные переулки.

– Конечно, для хорошего, воспитанного пса всегда можно сделать исключение, – сказал седоусый.

Чернуха посмотрела на него, и Генри сразу увидел, что этот человек ей нравится и она полна решимости доказать ему свою воспитанность. Генри отпустил ремень, и она потрусила к нему, цокая когтями по деревянным половицам.

– Спасибо, – сказал Генри. – Боюсь, что моя собака сорвала праздничную демонстрацию.

– Правда? – отозвался белоусый. – Ну, если уж честно, жалеть-то особенно не о чем. Но ты вряд ли приехал сюда только ради того, чтобы посмотреть, как у нас в Миллинокете отмечают День независимости. Вы что, вдвоем собираетесь на Катадин?

– Мы с Чернухой и еще двое.

Генри сам поразился тому, что сейчас сказал. Когда же он понял, что Чэй полезет на гору вместе с ними?

– Вы выбрали неудачный день, – сказал белоусый.

– Да?

– Да. Неужто вы хотите подниматься туда вместе с четырьмя сотнями других людей, которые будут идти вплотную к вам, есть на привалах бутерброды с копченой колбасой и маринованными огурчиками и разбрасывать повсюду пивные бутылки? Это твой первый поход на Катадин?

Генри кивнул.

– Я скажу тебе, каким должен быть первый поход. Трое – это нормально. Да и хорошая воспитанная собака не помешает, – сказал он, улыбаясь, потому что улыбалась Чернуха. – Одному лучше, но и трое тоже ничего. Только не четыре сотни. – Белоусый оперся задом на длинный стол. – Должны быть тишина и облака, в которые ты можешь войти, а потом выйти.

Генри с Чернухой смотрели на него. Глаза над огромными усами были почти закрыты.

– И небо – такое синее, какого никогда не увидишь с земли.

И гора над тобой – вся сплошной камень, точно у Бога не дошли руки до того, чтобы посадить на ней деревья. А потом ты добираешься до вершины и понимаешь, отчего абенаки считали ее священным местом. – Он наклонился вперед. – Ты понимаешь, что они были правы.

Генри перевел дух.

– Вот каким должен быть твой первый поход на Катадин, – сказал белоусый. – Без всяких любителей маринованных огурчиков. Первый раз бывает только однажды. И это восхождение запоминается крепче всего.

– Может, нам подождать до завтра? – спросил Генри.

– Разумная мысль. Переночуете в городе, полюбуетесь на фейерверк. В Миллинокете обожают фейерверки – начинают палить сегодня и продолжают семь дней подряд. Последняя ночь самая шикарная.

– Чернухе вряд ли понравится фейерверк, – сказал Генри.

– Ясное дело. Собаки их не любят.

– Меня зовут Генри.

Белоусый улыбнулся и кивнул.

– Хорошее имя для того, кто хочет подняться на Катадин.

Я Таддеус Бакстер из славного старинного рода Бакстеров, которые отдали землю этого парка штату Мэн безвозмездно и навсегда. А это, – он развел руки в стороны, – это итог первых восьмидесяти лет моей жизни.

– С вашего первого восхождения?

Таддеус Бакстер усмехнулся.

– Погляди-ка сюда.

Генри с Чернухой пошли за Таддеусом Бакстером вдоль столов, на которых лежали… разные вещи. Как понял Генри, все эти вещи выбросили те, кто поднимался на гору. Выбросили по достаточно веским причинам – в основном, наверно, просто потому, что они испортились. По большей части это были инструменты и утварь с мест старых лесозаготовок: сковородка с отломанной ручкой, подъемное устройство, в котором не хватало одного блока, двуручная пила без обеих ручек и практически без зубьев, жестяные кастрюли, тарелки и кружки, изъеденные ржавчиной…

На втором столе лежали столбик от старой плотины на реке Херси, кусок опоры подвесного моста через реку Пенобскот и еще несколько двуручных пил из тех, что когда-то применялись на лесозаготовках, тоже без ручек и зубьев. Видно, немало им пришлось потрудиться на своем веку, подумал Генри.

– А это, – сказал Таддеус Бакстер, – это моя гордость и сокровище.

Он кивнул на велосипедное колесо без шины, прикрепленное к стене. Потом взялся за него и крутнул. Поблескивая спицами, колесо медленно завертелось над другим, малоприятным на вид экспонатом – ветхими кальсонами из красной фланели, в давние времена принадлежавшими кому-то из местных лесорубов.

– Нравится?

Генри кивнул. Вежливость еще никому не вредила.

– Это колесо, которым Майрон Эйвери[29]измерял в тридцать третьем году длину горных троп. То самое колесо! Вот так он его держал, – белоусый благоговейно положил ладонь на рукоятку, торчащую из втулки. Лицо у него было такое, словно он касается драгоценной реликвии. Потом он посмотрел на Генри. – По-твоему, это ерунда?

Генри решил, что лгать и быть вежливым в данной ситуации одно и то же.

– Нет-нет. По-моему, это здорово.

Таддеус Бакстер снова усмехнулся.

– Плоховато ты врешь, сынок. Ты считаешь, что это барахло, которое старый чудак притащил с горы и повесил на стенку.

Генри выдавил из себя улыбку и нагнулся, чтобы почесать Чернуху за ушами. Она пыталась слизать прилипшие к морде ошметки сахарной ваты.