Таежная вечерня - Александр Пешков

– На что тебе развод? – допытывался Гена. – Или, думаешь, ей это нужно?

Взгляд острый, но не твердый. В своей газете, должно быть, привык к иным темам репортажей.

На столе лежал новый номер с черным заголовком: «За урожай!»

– Да подарил цветы без всякого умысла! – опять выручил Паша. – Ну, просто выделил ее из всей деревни. Что здесь такого?..

Юный поэт стучал пальцами по газете, стараясь предать жесту небрежность и показывая, что мысли его далеко за пределами дома. Любопытный редактор насильно возвращал его: «Почему ей, а не другой?» Но Сережа чувствовал, что его решимость держится на одном порыве. И если напор сбить, то увидишь человека нервного и усталого:

– А тебя давно здесь ждут, – сказал он, нащупывая свою тему. – Что раньше-то не приходил?

– Некогда было.

– Идем с нами в музей, – уже вовсе совладал с собой Сережа. – Будем стихи читать!

Паша кивнул на студенческого друга:

– Музей ждет своих экспонатов!

Гена потер лоб тонкими пальцами:

– Боже, как давно я не слышал простой студенческий треп!

– Так в чем же дело? – Паша знал своего брата, потому и голос его звучал уныло.

– Давайте вечером.

– Не хочешь? – разочарованно спросил Сережа.

– Приходите ко мне.

Поэт кивнул охотно, но было понятно, что пойдет он в ту сторону, куда позовет его сердце:

– Что, репортаж не удался?

Гена ответил:

– Это вам еще легко войти в любые двери!

– И перепутать легко! – засмеялся Сережа, вспомнив, как упустил выход телефонной королевы. А Гена уловил в его смехе что-то неприятное.

– А к этой женщине второй раз сможешь пойти? – спросил он с нервозностью. – С цветами там, с репьями!

Сережа ответил первое попавшееся, чувствуя, что тоска опять сжимает сердце. Но не та утренняя, что была светлой и неразумной, а уже зрячая, дотошная:

– Просто день такой!

– Какой?

– Страстной!

Редактор уставился на студента с какой-то завистью:

– Боже, как давно я не слышал этот типичный студенческий треп!..

16

– Ну, похоже, мы с вами каши не сварим!

Зоя Михайловна смотрела с досадой на растрепанный вид Сережи: помятая рубашка и нечесаные кудри. К груди он прижимал тетрадь в серой обложке.

– Сварим, мама! – заверил сын. – Как в сказке: всю деревню накормим!..

– Берите молотки и зубила, – скомандовала хранительница музея.

– Зачем?

– Будем кирпичи разбирать!

– А кстати, про кашу, – заметил Сережа, – в страстную пору: это же в пост?

– Да.

– Очень даже своевременно!

– Ах, шалопаи! – обмякла Зоя Михайловна, беря тетрадь. – Сережа, как вам его стихи?

– Как родные!

– Эх вы, молодые! – воскликнула она, абсолютно не соотносясь с улыбающимися студентами.

Они остановились возле провала разобранного пола. Под ногами качались гнилые доски. Но теперь все встало на свои места: и стол, и чернильница, и шинель. Потому что в доме звучала мелодия романса, и было ясно, что звучала она здесь всегда! Как шумит всегда морская раковина, как журчит всегда горная река, даже подо льдом. И теперь на эту музыку ложились, без всякой рифмы, все события сегодняшнего дня.

– Почитайте!

Сережа надел шинель Муравского: «Зачем во мне остались наши встречи? Зачем не помню я признания свои? Я вас любил когда-то молодую…»

– Ах, ему бы остановиться здесь, – дирижировала строками Зоя Михайловна; в темном стекле шкафа мелькнула ее рука. – Одно слово только поменять!..

Паша взял зубило, потер острие большим пальцем:

– Биограф похож на лечащего врача! Знает, от чего страдал его пациент, с чем боролся! А что не смог… Гена, кстати, приходил.

– Мы говорим о Муравском.

– А музей этот краеведческий!

Сын начал долбить, но, вогнав зубило глубоко меж кирпичей, быстро остановился:

– Приводили нас из школы сюда, как гусят.

Зоя Михайловна с силой натянула шаль на плечи:

– Да. Мы живем за счет школьников! – Она обратилась к Сереже. – Почитайте свои!

Ну, разве что из последнего, не стал ломаться юный поэт: