Нет худа без добра - Мэтью Квик

Дорогой мистер Гир!

Сидя на заднем сиденье автомобиля, слушая механический женский голос навигатора и глядя на ровное белое пустое пространство, расстилающееся по сторонам, я почувствовал себя очень усталым – слишком усталым, чтобы вспоминать все случившееся, не говоря уже о том, чтобы осмыслить его.

Несмотря на повторяющиеся время от времени восклицания Макса: «Долбаный Кошачий парламент!» – мне удалось уснуть.

Во сне я проснулся в своей спальне в нашем доме. Мама и отец Макнами стояли возле моей постели, держась за руки.

– Это сон? – спросил я.

Они ничего не ответили и только глядели на меня. Вид у них был чрезвычайно гордый.

– Вы вместе на небесах?

Они все так же молча улыбались.

– Почему вы не отвечаете мне? – спросил я. – Скажите что-нибудь, пожалуйста. Или, по крайней мере, дайте мне знак, что у вас все в порядке.

Мама притянула отца Макнами к себе, они посмотрели друг другу в глаза и затем вдруг начисто испарились, как будто их и не было.

– Мама! – воззвал я к ней, пытаясь выбраться из постели, но это у меня никак не получалось; одеяло опутало меня с головы до ног, как гигантская анаконда, я даже руки не мог поднять. – Папа! – закричал я.

Затем кто-то стал меня трясти, и, открыв глаза, я увидел Макса, глядевшего на меня с переднего пассажирского сиденья.

– Алё, какого хрена?

– Ты спал, – сказала сидевшая за рулем Элизабет, – и кричал во сне.

– Прошу прощения, – сказал я, поправляя ремень, которым был пристегнут к сиденью.

– Элизабет, блин, велела мне разбудить тебя.

– Спасибо.

Больше мы ничего не сказали по этому поводу. Я посмотрел на свое отражение в окне.

Неожиданно я почувствовал страшную пустоту внутри и одиночество, а также вину за то, что я, может быть, был недостаточно хорошим сыном: мне, может быть, следовало чаще говорить им, пока они были живы, что я люблю их, или делать больше хороших дел, или сделать что-то одно, но такое, чтобы они гордились мной. Я подумал также, не мучило ли их то, что я был такой толстый, неработающий и не имеющий друзей и что они породили такого урода, за которого им было стыдно. Но хуже всего была мысль, что если даже мне удастся сотворить из своей жизни что-нибудь стоящее в будущем, если даже каким-то чудом я смогу как-то оправдать свое существование, то ни мама, ни отец Макнами этого не увидят. Они умерли, зная того Бартоломью, каким он был в прошлом, а тот Бартоломью категорически мне не нравился.

Кроме того, теперь я знаю, что имя отца Макнами было Ричард и что я ошибался, думая, что мама зовет так меня, и, таким образом, это имя играло двойную роль – по крайней мере, в моей жизни, – и из-за этого мне все труднее притворяться, что Вы, Ричард Гир, мой друг и мое доверенное лицо. И хотя я продолжаю писать Вам письма, я чувствую, будто пишу умершему человеку или созданию моего воображения, вымышленному персонажу. Это также вызывает у меня ощущение, что я ужасный болван.

Поначалу обращение к Вам в письмах и разговоры с Вами во время Ваших визитов ко мне представлялись мне настолько правильными и замечательными, что теперь все это кажется вдвойне ужасным, поскольку было ошибкой, фальшивкой.

Тем не менее я считаю, что должен рассказать Вам эту историю до конца – пусть даже всего лишь потому, что мне необходимо поделиться этим хоть с кем-нибудь.

Прибыв в Оттаву, мы попросили механическую даму из GPS подыскать нам отель, и она без труда выполнила это.

Отель предоставлял самые разные услуги, и мы, воспользовавшись этим, отдали им ключи от автомобиля, получив в обмен небольшой лист бумаги.

Элизабет посоветовала мне использовать мою «аварийную» кредитную карточку, которую мама дала мне много лет назад, – при регистрации в отеле имя на карточке сравнивают с именем в паспорте. Это представлялось логичным, и я послушался ее совета.

Мы сняли один номер на троих и заплатили за двое суток. Пока мы занимались процедурой оформления, Макс нервно расхаживал по залу взад и вперед. Ему так не терпелось отправиться утром в Кошачий парламент, что он хотел лечь спать как можно скорее, чтобы меньше мучиться в ожидании.

– Все оформлено, можете занять номер, мистер Нейл, – сказал мне портье и вручил два ключа.

В номере на четвертом этаже Макс немедленно стал готовиться ко сну и облачился в пижаму, украшенную кошачьими силуэтами и красной надписью на груди, объясняющей, что это «кошачья пижама». Затем он почистил зубы, умылся и нырнул в ближайшую к окну постель.