Наполеонов обоз. Книга 2. Белые лошади - Дина Рубина

Она молча кивнула, не спуская с отца влажных заблестевших глаз.

– Любишь… Я, дурак старый, давно должен был догадаться. Столько лет под ногами здесь крутились, неразлейвода. Значит, то была любовь. Ничего мы о детях своих не знаем… – Он поднял голову, задумчиво, ясно и очень спокойно смотрел на застывших перед ним Надежду и Аристарха.

– Так не я же буду вам запрудой, не я. Принесите… – он что-то показал рукой в воздухе. – Доча, принеси…

Стах не понял, а Дылда рванулась, сверзилась вниз по лестнице и через минуту осторожно поднялась, возникла в дверях – с иконой, которая вибрировала в её руках, как щит в руке юного воина, впервые поскакавшего в бой.

«Всё по-настоящему, – думал Аристарх ошарашенно. – Ёлы-палы, всё у них по-настоящему!» Минуту назад произнося привычное-книжное: «благословите», он и не предполагал, не имел в виду… он же – в переносном смысле!..

Конечно, он знал эту их семейную икону: Казанскую Божьей Матери, – связанную с дикой историей очередного растерзанного падшего ангела, с каким-то страшным последующим отмщением. Глядя на неё – хотя всегда смотрел как-то вскользь, всегда глаза отводил – верилось: такая может отомстить. Прекрасно отреставрированная Петром Игнатьевичем, она висела на парадной стене в столовой, в окружении семейного фотографического иконостаса: все дети в разных возрастах, в знаменательные дни своего триумфа, – кто в парадной школьной форме, кто в хоре, кто на футбольном поле.

Казалось, эта скорбная женщина в золотисто-коричневом плате на гладкой, как яйцо, голове, склонённой к своему сыночку (тот стоял подле неё навытяжку, будто, как и все, побаивался матери), – тоже суровая родственница, покровительница и руководительница семьи.

Сегодняшний уговор со священником казался ему каким-то свершённым чудом. Для начала Стах долго и утомительно, постепенно раздражаясь, искал того по разным помещениям храма (каждый встречный-спрошенный посылал по своему разумению), наконец столкнулся с ним в дверях трапезной.

Отец Николай – нестарый, рыжебородый, с длинными плоскими волосами, стянутыми резинкой на затылке, – выглядел как-то запущенно и устало, говорил не особенно приветливо, глядел в сторону. И только когда Стах упомянул, что крещён в этой церкви, и вспомнил старичка-батюшку (хорошо, что про курицу смолчал!), отец Николай улыбнулся и проговорил:

– Ну как же. Это вас мой покойный отец крестил. Хорошо, давайте ваше свидетельство о браке.

– Нет, – сказал Стах.

– Что – нет?

– Его нет, – торопливо объяснил Стах. – Моей невесте ещё не исполнилось восемнадцати.

Батюшка поднял брови, покачал головой и шагнул со ступени мимо Стаха.

– Вот как исполнится, приходите…

– Подождите! – Стах кинулся следом, заступил батюшке дорогу, стал горячо объяснять: он сейчас далеко живёт, в Ленинграде, учится на врача… А она здесь одна, не на кого опереться, и… невозможно оставить… больше нельзя – так, врозь… невыносимо… – и прочую нёс околесицу, какие-то жалкие глупости, понимая, что сейчас его справедливо турнут.

Священник остановился, внимательно посмотрел на него, жестикулирующего:

– Куда вы торопитесь? У вас что – обстоятельства? – и голосом присел на этом слове, и осудительно прищурился, глядя из-под рыжих бровей.

– Нет! – воскликнул Стах. – Я мог бы вам соврать, но – нет! Просто… – и выдохнул: – Просто я не могу больше. Измучился. И она тоже…

Мы давно, с детства вместе и привыкли быть близко друг к другу… и это… давняя история.

Священник усмехнулся, оглядел позади себя давно не крашенную колокольню, облупившиеся, с островками обнажённой кирпичной кладки ворота, в которые на территорию комплекса въезжал старый «москвич».

– Узы церковного брака, молодой человек, – проговорил он, – не гарантируют вам безмятежной жизни вдвоём.

Стах перехватил его взгляд и тоже отметил и помятый «москвич», и обшарпанные службы, и переполненный помойный бак у дальней стены… Спросил:

– А у вас дети есть?

– Есть, пятеро, – буднично ответил тот.

Стах вытащил из внутреннего кармана куртки свёрнутые в трубочку восемь купюр по двадцать пять рублей и протянул:

– Вот, возьмите вперёд за… таинство.

Тот деньги взял, невозмутимо пересчитал, вновь поднял брови:

– Здесь… слишком много, – проговорил сдержанно. – Вдвое больше, чем надо. Венчание обойдётся вам в сотню. И это не мне, а на храм.

– Возьмите, пожалуйста, всё, – настойчиво повторил Стах. – Сами разберётесь – куда и на что.

– Ну, хорошо, – ответил священник, приподняв подол рясы и пряча деньги в карман брюк. – Понимаю вас. Тогда тут и на венчальные свечи будет. И вот ещё: у нас недавно столовая для художников-миниатюристов открылась. Там вкусно, по-домашнему так, и красиво. Вон, за колокольней направо. Можно после венчания отметить. Приезжайте завтра, часам к десяти; чистый плат нужен, и… кольца есть?

– Есть! – торопливо проговорил Стах, доставая коробочку с подарком Папуши. – Это, конечно, не золото, но…

Священник отвёл его руку:

– Завтра и отдадите. – Спустился по ступеням и, не оглядываясь, пошёл по двору к машине, из окна которой высовывался мужик и, энергично жестикулируя, что-то объяснял отцу Николаю.

Холодный ветер ерошил огромную лужу, посреди которой «москвич» остановился, и отец Николай, стоя у кромки её, что-то негромко отвечал. Реплики их заглушал грай с ближнего тополя, обжитого семейством грачей. Они поднимались в воздух, вздымаясь до колокольни, над которой быстро и легко неслись грязноватые облака, медленной каруселью кружили вокруг неё, спускались и снова усаживались на ветви тополя.

Пахло холодной водой, гниловатой затопленной почвой, дымом и хлебами из невидимой отсюда печи…

Удержать в руках тяжёлую доску Пётр Игнатьевич не смог бы. Дочь просто поставила её отцу на колени, прислонив к его груди – ликом к себе и Аристарху, – и измождённое лицо больного как-то удивительно рифмовалось, странно подходило иконе, будто являло её продолжение. Золотисто-коричневый плат засиял под витражным светом цветных окошек веранды; лики Божьей Матери и её вышколенного мальчика со взрослым лысоватым обликом зажили, задвигались – закивали в нетвёрдых руках Петра Игнатьевича, – будто одобряли момент.

Тот глубоко вздохнул, собираясь со словами.

– Ну, так… живите… порядочно, – проговорил слабым дребезжащим голосом. – Вот пусть она смотрит на вас всю жизнь, как смотрела на нас. Живите…

И заплакал… Разом ослабел, откинулся головой на спинку кресла.

Трудно ему далась эта новость, да и боль постепенно возвращалась.

И, конечно, не сбылись вожделенные мечты Стаха об объятиях сна в спокойной постели – ибо всю ночь Дылда ушивала для венчания бледно-салатное свадебное платье старшей сестры Любы, которое в заполошных поисках обнаружила в мамином платяном шкафу. Люба была гораздо полнее и ниже ростом младшей сестры, так что беготня вверх-вниз по лестнице в поисках маминой портновской шкатулки, затем примерки-булавки, стрекотание «зингера», и – боже, ошиблась! – распускание неверного шва, и вновь неумолчный стрёкот машинки… – продолжались до самого утра.