Ячейка 402 - Татьяна Дагович

В столовой позвякивала посуда, неприятно пахло едой и водным паром. Анна нанизывала макаронины на вилку и улыбалась технику Вячеславу. В последнее время она активно делала вид, что ест, а не сидела, сложив руки на коленях. Разговаривала с Яной. Ведь Каро была права, когда обратила внимание на её неправильное поведение, странно, что не замечала сама. Чрезвычайное происшествие – две колонистки подрались из-за очереди в душ, их разняли и забрали – окончательно открыло ей глаза. Нельзя забывать о правилах общей жизни. Быть приветливой и общительной стало принципом Анны, и она знала: в случае чего, за неё найдётся кому заступиться. Жаль только, что в День основания плохо себя вела. На то, что коридоры Колонии так запутаны и открыты… на то, что прошлой ночью за перегородкой ячейки скреблись, как кошка… лучше не обращать внимания. Анна в самом деле сжёвывала и глотала некоторые макаронины. Старалась теперь есть больше – Надежде замену так и не прислали, но зато им с Каро за дополнительную работу подняли паёк. И старалась скрывать свою сумасшедшую привязанность к детям. Из глубины столовой доносились разговоры. Резануло слух тревожное слово «кровотечение». Анна не нарушала правила, она оставляла в глазах и на лице здравую мысль, управляла мимическими мышцами. Не то что раньше, когда не интересовалась людьми и ходила расхлябанная. Челюсти вполне достоверно изображали пережёвывание. Многие наконец взялись за стаканы, и она не в числе первых. «А ведь могли бы быть ещё кровать-пускания и переливания…» Кровать – это всегда хорошо. Мягко и уютно. Она глотнула компот, прохлада потёкла через шею в грудь. Что же это за кошка скреблась ночью, ведь запрещено содержать животных. Теперь Анна с жалостью думала о нарушителях.

Единственная мелочь, которую по-прежнему не соблюдала, – запрет выносить книги из библиотеки. Однако в душе она не сомневалась, что в случае прокола крайним окажется всё-таки Володя. А ему ничего не будет, он такой молодец, всё делает правильно. Кстати, Володя и Каролина, после трёх попыток расставания, окончательно помирились. Анна была счастлива за них. Она подозревала, что «разводы» происходили единственно из желания Каролины сделать совместную с Володей жизнь хоть на йоту интереснее, – Каро ведь понимает, что от единожды выбранной пары здесь деваться некуда. Володя же в эту логику не въезжал и всякий раз расходился всерьёз.

Обед окончился, пора было возвращаться на работу. Бросила: «До скорого. До ужина», – Славе и Яне.

Едва нагрелся утюг, дверь гладильной распахнулась. Гладильщицы застыли от неожиданности. На пороге стоял молодой человек. Анна не помнила, где и когда, но где-то его уже видела. Одет он был в обычную форму, однако смотрел свысока. Каролина покосилась на бабулек, потом на Анну и поставила утюг на место.

– Срочно. Дикушина, Анна, кто из вас? – спросил молодой человек.

– Я, – ответила, опустив руки. По коже пробежали мурашки.

– Значит, так, Анюта, выдёргивай из розетки и пошли за мной.

Голос звучал вполне мирно, даже грустно. Она отключила утюг, кивнула коллегам и последовала за молодым человеком. Он молчал. Ей становилось тревожно, хотя уговаривала себя не волноваться. Книги? Или дети? Или всё-таки день казни? Лампы слепили глаза. А, собственно, почему они светят среди бела дня? Какое расточительство. Вдохнула и спросила:

– Я могла бы узнать, куда мы идём?

Уже перестала ждать ответа, когда услышала:

– Некто хочет с тобой попрощаться.

Некто?.. Непроизвольно ускорила шаг, щёки порозовели.

– Он что, уезжает?

– Нет.

Для рабочего дня было на удивление людно. Они поднялись по боковой лестнице, о существовании которой Анна раньше не подозревала. Остановились возле высокой деревянной двери. Молодой человек открыл и втолкнул Анну внутрь.

– А ты?

Он отрицательно покачал головой и закрыл за ней с той стороны. Анна оказалась в небольшой прихожей. Именно прихожей – самой обыкновенной, какие бывают в квартирах. Смешанные чувства стали комком в горле: ностальгия по квартирам, по обычной людской жизни в них, и страх не вернуться обратно – в свою Колонию. Опустила глаза на зеленоватую форменную одежду – это немного успокоило, прогнало нарастающее ощущение, что выйти отсюда можно только в чужой серый подъезд.

Это была стандартная трёхкомнатная квартира, каких тысячи там, где Анна жила до Колонии. Из кухни через прихожую проходили люди, одетые в личное. Некоторые выделялись опухшими или заплаканными глазами. Её пропустили, и она оказалась в маленькой квадратной комнате, какие чаще всего отводят под детскую. На полу лежал истёртый ковёр. Синие шторы оставались задёрнуты – свет печально сочился сквозь них. Узкая солнечная полоса из щёлки между полотнищами падала на пыльный столик, где в беспорядке валялись использованные шприцы, целые и надломанные ампулы, обсосанные кусочки печенья.

На тахте у стены лежал человек. Было видно, что он болен, страдает, а вот возраста его не смогла определить даже приблизительно. Один глаз больного был широко открыт – прозрачно-карий, с маленьким зрачком. Другой – то открывался, то закрывался, веко подрагивало. «Может, это и есть самый главный в Колонии?» – подумала с жалостью и страхом, однако сразу вспомнила, что главных здесь нет.

Увидев её, человек забеспокоился, попробовал что-то выговорить, но язык застрял между губами.

– Можно, я раздвину шторы? – громко спросила Анна.

Не получив ответа, она оттянула синюю ткань, и открытый глаз стал ещё прозрачнее под светом. При солнце заметила, что в комнате всё припорошено пылью, даже умирающий, который беспомощно пытался перевернуться, чтобы лучше её разглядеть. «Нет, он просто болеет, что у меня за мысли – сразу умирающий», – успокоила себя. Вздрогнула – за спиной скрипнуло, вошёл один из незнакомых, одетых в своё.

– Что с ним? – спросила Анна, указывая на тахту.

Вошедший пожал плечами. Анна уже видела его – ночью, в зале заседаний.

– Он очень хотел, чтобы ты пришла. Требовал, пока мог.

– Точно меня? В Колонии, знаете, столько Анн.

– Даже не намекнул, зачем ты ему понадобилась. Говорил только: важно, важно.