С волками жить - Стивен Райт

– Нет, черт бы тебя драл! Сколько раз мне тебе говорить нужно, сдающий стоит на семнадцати всегда, всегда, всегда, идиотка! – И она думала: ты меня не знаешь, ты не знаешь моих секретов.

Однако существовала в ней некая часть в твердой прочной сердцевине – последняя порция, вылетающая вверх по трубе, когда кремируют любого доброго американца, – что принимала вызов Доу и природу его одержимости. Он накидывался на игру с пылом, предполагалась громадность ставок, не просто денег, ибо завораживающая красота Вегаса состояла в посулах, что здесь, в песке пустыни задачи жизни не столько сократятся, сколько прояснятся до простого математического узла, затем быстро «решатся» вводом в действие нужного теоретического лезвия. Редкую джилл или джонни янки-дудлов миновало касание едкой магии подобного верования.

Голодный Доу искал элементы Системы с раннего детства – в полуподвале своего миннесотского дома он устроил казино с игрушечной рулеткой, учил другую детвору ценному искусству изящно проигрывать, болезненным просмотрам будущего, какое они распозна́ют слишком поздно. Собственная его судьба, очевидная даже в этом развитии не по летам, была выигрывать – либо выжуливая у десятилеток их деньги на обед, либо обманывая своих родителей, какая разница, если дебита удается избежать. Он был иным, разгром переживал физически, утрата была равносильна пуле в грудь, поэтому когда наконец он осуществил свою мальчишескую мечту – приехал в Вегас, и город отозвался тем, что нанял его тело мишенью для учебных стрельб, он умирал в этой страсти, от которой могли излечить лишь время да поправка вдали от игорных столов. Джесси обычно уходила из трейлера домой к матери, покуда оптимизм не возвращался. В этом и состояло величие Америки, надежда постоянно плавала в воздухе у тебя перед глазами. И порой, с такой лишь частотой, что удерживала тебя на крючке, вера вознаграждалась – как в тот день, когда Доу выиграл 5500 долларов, примчался домой с известием, затем трахал Джесси больше четырех часов подряд, не теряя стояка. Так она постигла эротический блеск денег.

– Знаешь, – сказал он ей доверительно, – по этому городишке можно курсировать на круглосуточном улете от секса. – Наверное. Но для этого требовалось, чтоб ты все время выигрывал, а она не знала никого из казиношных жучков, кто крейсировал бы на чем-либо крепче адреналина отчаяния. Постепенно, без фанфар, он стал у них в доме излюбленным наркотиком. Деньги изымались из их жизней, словно морской отлив; молчания удлинялись; драгоценную деревянную вырезную штучку Доу – Хо Тэя, китайского бога удачи – гладили, ласкали и терли с нежной преданностью, какой Джесси не перепадало никогда. Она все ждала, что он на нее набросится; и хотя он кипел, неистовствовал, словесные атаки когтями драли ей плоть, но он никогда на нее и руки не поднял – ни в гневе, ни в любви.

Время бежало дальше без них, Доу за своим столом, заваленным замусоленными картами и бестолковыми диаграммами, ожидал, когда же повернется Колесо, Джесси в спальне у окна оглядывает пустыню снаружи в поисках подсказки. Пустыня не ждала и не надеялась – она претерпевала. Бог-Ящер помнил, когда камень тек, как вода, помнил, когда потечет он снова, промежуток меж двумя этими событиями – не больше мырга одного полуприкрытого неумолимого глаза. Этот город обречен, думала она, и мы, обитатели его, тоже.

А потом, одним совершенно ясным утром она посмотрела на этого чужака, с кем больше года уже делила свою жизнь, и впервые увидела его, и, не в силах сдержаться, такова была мощь чистого ее изумления, выпалила со всею невинностью основополагающий вопрос:

– Ты кто?

В ответ Доу метнул ей в лицо полную колоду карт, острые края порезали ей лоб, нос, губы. Ее это слишком потрясло, и она не отозвалась. Под поверхностью, где слова непрестанно выстраивались в доводы и осмысление, она понимала, что ее жизнь с Доу завершилась. Оставалось этой истине лишь всплыть кверху, перевернуться вспухшим брюшком к свету, а Джесси – начать череду действий по извлечению себя, которые завершатся тем, что она возвратится к себе в прежнюю комнату дальше по коридору от материной, переживать кошмары своего детства (горгульи на кроватных столбиках, машинная дама в чулане с хирургическими инструментами вместо рук, люк под кроватью, где таятся щелкающие пальцы, чтобы утянуть ее в подземное рабство к токсичному мусорщику-зомби, работающему на загрязненных ядами фабриках будущего), мешанина дней с головной болью, проводимых в отражении материна зудежа («никаких фишек он не держал, я у него по глазами видела»), отвратительные поползновенья материных дружков, невоздержанных версий Доу постарше, у кого дурная кожа и меньше мозгов. Когда она сперла довольно из карманов этих одурманенных дружков, чтобы финансировать свое бегство – немедленно улепетнула в новую квартиру, к новой жизни.

Устроилась она танцующей рабыней в «Пир Нерона». Через неделю уже склеила Спартака. В действительности его звали Гэрретт Пью, он был привлекателен и добр, и не без собственных грандиозных порывов вроде реализации ста миллионов долларов (жалкого одного миллиона, казалось, уже не вполне достаточно) к тридцати пяти годам – возрасту, когда от обычного вируса гриппа неожиданно скончался его отец. То, что Гэрретт был полон решимости накопить этот шмат налички, управляя когда-нибудь собственным казино, тут же расположил к нему Джесси – вот наконец-то человек, работающий с нужной стороны игорного стола. Днем Гэрретт носил копье на пиру Нерона; по вечерам посещал занятия в школе крупье «Том и Джерри»^[91], истории про которую только подтверждали давние подозрения Джесси: первая неделя посвящалась тому, как жульничают клиенты, остальные пять – тому, как клиентов обжуливать. Как и Доу, его редко можно было увидеть без колоды в руках, и Джесси постепенно выучилась не вздрагивать от звука тасуемых карт. Вернувшись, в ней вновь поселилось доверие – сторожкий, но, по сути, верный пес, довольный, что постель еще не остыла, что миска полна. Гэрретт возвратил ее к той личности, какой она была, когда только познакомилась с Доу, и за это она его любила. Глаза у него были задушевно карими, губы – мягчайшими из всех, что она когда-либо целовала, с ним рядом она много смеялась. По стечению обстоятельств поженил их в часовне «Счастье» Преподобный Папка – церемония оказалась настолько краткой, что их свадебные фотографии, как ей нравилось шутить, оказались серией снимков пустой комнаты. Через месяц она уже была беременна Кэмми.

Почти весь срок свой она проболела – ее обманом завлекли на борт в этот штормовой рейс до таинственно далекой земли материнства. Куда б ни ходила она, всюду носила с собой бумажный пакет на крайний случай; Гэрретт растирал ей спину, снабжал галетами, говяжьим бульоном и густым шоколадным мороженым все те немногие часы бодрствования, какие им удавалось делить друг с дружкой каждый унылый день. Конечно, как только стало заметно, с работы танцующей рабыни ее тут же уволили: очевидное состояние ее было слишком уж отъявленным напоминанием о последствиях в городе, чье само существование зависело от отсрочки последствий, покуда, то есть, все твои счета – финансовые, физические и эмоциональные не окажутся тщательно оплачены. Сидя дома наедине лишь с собой и баскетбольным мячом в животе, она скучала. Телевидение сводило ее с ума, шум, горячка и пагуба казино без воздаяния – когда бы то ни было. Она пристрастилась к чтению между приступами тошноты: дешевые отчеты о настоящих преступлениях в бумажных обложках, о серийных убийцах, преследующих одиночек на 95-й федералке, о сатанинском культе подростков-каннибалов, терроризирующих Фресно, о насильнике в женском платье, действующем на верхнем Бродуэе, – истории с той же двусмысленной притягательностью террариума с рептилиями, где ужас свернут гипнотическими кольцами, пышущими смыслом, даже отвращение имело собственный особый посыл. Втайне она восторгалась неблагозвучием насилия, ей очень нравилось следовать – пусть всего лишь и в безопасности воображения – за безрассудными шагами ее собрата-человека за черту, за все черты, в ускоряющуюся ночь совершеннейшей свободы, – или была ль такая безнаказанность перед законом рабством ужаснее тюремных решеток или кроткой покорности? Этого она не знала – но когда в ее сны стало наносить разнообразные части тела, когда тревожные воспоминания о погоне через затемненные комнаты, в которых она раньше не бывала, начали неотступно возникать и днем, она переключилась на чтение откровенных биографий знаменитостей из страха, что уродство тех образов, какие столпились у нее в голове, может заразить мозг ее нерожденного ребеночка. Озабоченность иррациональная, но в истинности ее она не сомневалась по мере того, как всякая разраставшаяся неделя ее беременности, казалось, все глубже втягивала ее в царство волшебства.