Белый шум - Дон Делилло

– Я была так виновата! Считала, что мама умерла потому, что я представила ее смерть. Кажется, я и свою смерть предчувствую. Чем больше о ней думаю, тем раньше она придет.

– Как это странно. Нам так глубоко, жутко, неизбывно страшно за себя и за тех, кого любим. И все-таки мы ходим, разговариваем с людьми, едим и пьем. Как-то ухитряемся что-то делать. Страхи у нас сильные и неподдельные. Разве не должны они парализовать нас? Как же нам удается совладать с ними, пусть до поры до времени? Мы водим машину, что-то преподаем. Почему никто не видит, как нам было страшно – вчера вечером, сегодня утром? Неужели мы все скрываем друг от друга эти чувства по взаимному согласию? А может, мы, сами того не зная, храним одну общую тайну? Носим одну и ту же маску?

– А что если смерть – всего-навсего звук?

– Электрические помехи.

– Их слышно беспрестанно. Они повсюду. Ужас.

– Однообразный белый шум.

– Порой от него нет спасения, – сказала она. – А иногда он проникает в душу постепенно. Я пытаюсь говорить с ним: «Еще рано, Смерть, погоди».

– Я лежу в темноте и смотрю на часы. Сплошь нечетные числа. Час тридцать семь ночи. Три пятьдесят девять утра.

– Смерть отмечена нечетными числами. Так сказал мне сикх. Тот праведник из Айрон-Сити.

– В тебе вся моя сила, вся энергия. Как же мне убедить тебя, что это страшная ошибка? Я всегда смотрел, как ты купаешь Уайлдера, гладишь мою мантию. А теперь эти невинные наслаждения мне недоступны. Неужели ты не сознаешь, как чудовищно поступила?

– Порой от этого бывает так больно, словно меня ударили, – сказала она. – Так, что даже отпрянуть хочется.

– Неужели ради этого я женился на Бабетте? Чтобы она скрывала от меня правду, прятала вещи, участвовала в тайном сексуальном сговоре против меня? У всех заговоров одна цель, – мрачно сказал я ей.

Мы крепко, надолго обнялись, стиснули друг друга в объятиях, и было в них все: любовь, печаль, нежность, секс и борьба. Как ловко мы чередовали эмоции, находили нюансы, используя малейшие движения наших рук, наших бедер, каждый, даже самый слабый вдох, чтобы достичь согласия в этом нашем страхе, скорее покончить с соперничеством, противопоставить свои затаенные желания хаосу в наших душах.

Этилированный, неэтилированный, неэтилированный высшего качества.

Отдыхая после любви, мы лежали нагишом, мокрые и блестящие от пота. Я укрыл нас обоих одеялом. Некоторое время мы сонно перешептывались. Включился приемник.

– Я здесь, рядом, – сказал я. – Скажи, что тебе хочется или нужно, и я все сделаю, как бы это ни было трудно.

– Глоток воды.

– Запросто.

– Я пойду с тобой.

– Полежи отдохни.

– Не хочу одна.

Мы надели халаты и направились в ванную попить воды. Бабетта пила, а я тем временем отлил. По пути в спальню я обхватил ее одной рукой, и мы пошли в обнимку, навалившись друг на друга, как подростки на пляже. Я постоял у кровати, а Бабетта аккуратно расправила простыни и положила на место подушки. Она сразу легла и свернулась калачиком, но мне еще нужно было кое-что выяснить и кое-что сказать.

– И все-таки – чего удалось добиться сотрудникам «Грей Рисерч»?

– Они изолировали часть мозга, отвечающую за страх смерти. Дилар воздействует на этот участок и приносит облегчение.

– Невероятно.

– Это не просто сильнодействующий транквилизатор. Препарат особым образом взаимодействуете медиаторами мозга, связанными со страхом смерти. Каждой эмоции, каждому чувству соответствуют свои медиаторы. Мистер Грей обнаружил медиаторы страха смерти, а затем решил найти такие препараты, которые заставили бы мозг вырабатывать собственные ингибиторы.

– Поразительно и очень страшно.

– Всё, что происходит с тобой всю жизнь, – результат стремительного движения молекул где-то у тебя в мозге.

– Генриховы теории насчет мозга. Все они верны. Мы – сумма наших химических импульсов. Не надо мне это рассказывать. Даже думать об этом невыносимо.

– По количеству молекул на определенном участке можно установить все, что ты говоришь, делаешь и чувствуешь.

– А что происходит в этой системе с добром и злом? Со страстью, завистью и ненавистью? Они что, превращаются в скопление нейронов? Не хочешь ли ты сказать, что целой эпохе человеческих слабостей настал конец, и трусость, садизм, растление – слова бессмысленные? Мы что, должны с тоской об этом вспоминать? А как же наша кровожадность? Раньше убийца внушал людям страх: его злодеяние было подвигом. А что происходит, когда мы сводим преступление к молекулам и клеткам? Мой сын играет в шахматы с убийцей. Он все это мне рассказывал. Не хочу слушать.

– Могу я наконец поспать?

– Погоди. Если дилар приносит облегчение, почему же ты в последние дни так грустишь, почему все время смотришь в пространство?

– Все просто. Лекарство не действует.

На этих словах голос ее дрогнул. Бабетта с головой накрылась одеялом. Мне осталось только глазеть на ее холмы и перекаты. На радио позвонил мужчина: «Никак не могу понять, какого я пола». Сквозь стеганое одеяло я погладил Бабетту по голове и плечам.

– Может, уточнишь, в чем дело, Баб? Я здесь, рядом. Я хочу помочь.

– Мистер Грей дал мне шестьдесят таблеток в двух пузырьках. Он сказал, что этого хватит с лихвой. По одной таблетке через каждые семьдесят два часа. Выделение лекарства происходит постепенно, с таким расчетом, чтобы одна пилюля прекращала действовать точно во время приема другой. Где-то в конце ноября или в начале декабря у меня кончился первый пузырек.

– Дениза его нашла.

– Правда?

– С тех пор она идет по твоим следам.

– Где я его оставила?

– В мусоре на кухне.

– Зачем я это сделала? Какая беспечность.

– А второй пузырек? – спросил я.

– Второй пузырек нашел ты.

– Знаю. Я спрашиваю, сколько таблеток ты приняла.

– Из этого – уже двадцать пять. В общей сложности – пятьдесят пять. Пять осталось.

– Четыре. Одну я отдал на анализ.

– Ты мне об этом говорил?

– Да. Ну и как? Состояние хоть как-то изменилось?

Из-под одеяла показалась ее макушка.

– Сперва я думала, что да. В самом начале даже появилась надежда. Потом – никакого улучшения. Меня это все больше удручает. А теперь дай мне поспать, Джек.

– Помнишь, однажды вечером мы ужинали у Марри? По дороге домой заговорили о твоих провалах памяти. Ты сказала, что сама толком не знаешь, пьешь лекарство или нет. Сказала, что не помнишь. Это, конечно, ложь.

– Наверное, – сказала она.