Хромосома Христа, или Эликсир бессмертия - Владимир Колотенко

Как-то вечером мы сидели в кафе, за окном моросило, а за столиком было уютно и тихо. Жора жадно курил, сигарета за сигаретой и огрызком карандаша, откуда-то появившимся в его руке, рисовал на салфетках какие-то одному ему понятные структурные схемы. У него была страсть – все превращать в знаки, символы, схемы, рисуя их на всем, что попадалось под руку и даже под ногу – на фильтре, на клочке газеты, на колене или на салфетке, на асфальте или веточкой на прибрежном песке… Ему нравилось марать бумагу, создавая на ней какой-либо очередной графический шедевр своей мысли.

– Понимаешь меня? – время от времени спрашивал он и, не дожидаясь ответа, продолжал одним росчерком, как Пикассо своего знаменитого голубя, рисовать корону. Я не силен в политике, но из вороха его слов и салфеточного символа царской власти можно было догадаться, что речь шла о монархии, возвращаемой Жорой на территорию нашего кафе. Жору несло. Он так быстро и сбивчиво говорил, что трудно было вставить слово и уследить за его мыслью.

– Ко мне словно прикоснулась Божья десница, – горячо произнес он, – я теперь знаю, зачем живу…

Я не знал, куда себя девать, слушая его признания. О лечении рака, инфаркта или инсульта не было сказано ни слова, как не было упомянуто и о предупреждении старости, решении проблем долголетия. А между тем, от решения этих проблем, кормивших и одевавших нас, впрямую зависела наша жизнь.

– И мы построим, – возбужденно говорил он, – новый мир, новый мир… Экология, экономика, социум… Но главное – дух! Главное изменить сознание этого ублюдка, объявившего себя Homo sapiens – твоего человека разумного.

– Моего?!

Мы помолчали.

Жора словно в воду глядел. Изменить сознание человека, пожалуй, самое трудное дело. И мозг его напряженно думал об этом: нужно менять. Менять и затем, как на камне, строить новый дом, новый мир! Строить. И владеть… И владеть, конечно! Кто из нас не мечтал в свое время стать на миг Александром Великим или Наполеоном, Цезарем или Октавианом, Коперником или Эйнштейном, или, на худой конец, Чан-Кайши? Пусть кинет в меня камень тот, кому хоть единожды в жизни не приходила в голову эта великая мысль: владеть миром!

Все, что Жора рисовал на салфетках, мне не очень нравилось. Это были спирали развития и круги, и ромбы… Были и чьи-то глаза и уши, нейроциты и ДНК… Жора был никчемным художником, фигурки его кособочились и, хотя были плоскими, как листок фанеры, они едва держались на хрупких бумажных ногах. Я смотрел на все его художнические потуги и ухмылялся: нарисует он пирамиду или не нарисует? Нет. Нет! И вот пробил час, решил я, пришла та минута!

– Дай-ка я, – сказал я и забрал у него карандаш.

Я взял салфетку и стал рисовать на ней сначала какие-то фигурки: кружки, спирали, квадратики… Жора снисходительно улыбался, мол, давай-давай, я уже все перепробовал.

– Вот смотри, – сказал я и смело начертил пирамиду.

– Что это? – спросил он.

– Пирамида, – сказал я тихо, – пирамида жизни. Четыре грани: экономика, экология, социум…

– А четвертая?

– Личность, власть…

– Власть!.. Какое крепкое, сильное слово, – сказал Жора, сверкнув очами, и повторил с наслаждением, – власть!.. Как клинок! Как кортик!..

Я дождался, когда он снова вернулся ко мне и стал рассказывать о значении каждой линии на салфетке. Что-то дорисовывал, что-то черкал… Пока салфетка не превращалась в бумажный ошметок. Я тянулся рукой за другой…

– Пирамида, – сказал я еще раз, – вот модель жизни.

Жора откинулся на спинку стула и посмотрел на меня.

– Ты, парень, бредишь, – произнес он, – какая еще пирамида?! Пирамида – это каменный гроб, яма, смерть…

Я выждал, когда он закончит, и попытался продолжить рассказ.

– Брось, – сказал Жора, – тебе не идет быть упрямцем. Ты же знаешь: я их терпеть не могу. Упрямство – это явный признак…

– Тупости, – сказал я, – я знаю.

Я и не думал обидеться, я понимал, я чутьем, шестым чувством своим ощущал, что пирамида прекрасна. И Жора, я уверен, тоже почуял: это то, что он так долго искал! На то он и Чуич, чтобы ловить на лету! Пирамида, как ничто другое, вместила в себя существо жизни. Это было новое представление о жизни, новый брэнд. Геометрическая пространственная модель. Как модель атома. Или модель ДНК. Я увидел мгновенную искру не то чтобы зависти, нет, искрометную вспышку обиды, может быть, сожаления и внутреннего неудовольствия, даже разочарования собственной персоной: почему не я?! Почему не мне пришла в голову эта мысль? Такое бывает: ты думаешь, мучаешься, сходишь с ума от того, что не в состоянии разложить, так сказать, по полочкам свои представления о чем-то значимом для тебя, важном, скажем, о жизни, и вдруг кто-то приходит и заявляет: «Смотри: это же пирамида!». И у тебя выпадают глаза: в самом деле! Именно в такую минуту Архимед и проорал свою «Эврику!» Но глаза загораются и тот же час тухнут: только слепой мог этого не увидеть. Такое бывает. Теперь мы сидели и просто молчали. Как-то не было слов. Я черкал очередную салфетку, Жора раскурил свою трубку.