Оливер Лавинг - Стефан Мерил Блок

– Где ты была вчера? – лениво спросил Чарли следующим утром на рассвете. – Кажется, ты пришла только – да – около полуночи.

– Пегги разрешила мне еще несколько часов посидеть с Оливером. Они так подобрели ко мне в последнее время. Все эти медсестры и врачи хотят проникнуть в ореол его славы. Некрасивое поведение, но таковы уж люди.

Усталость Чарли не помешала ему заметить, что слова «некрасивое поведение» были камнем в его огород, но помешала дать матери отпор. Почти всю ночь он провел, наблюдая, как голубой квадратик лунного сияния перемещается по дешевой гипсокартонной стене, высвечивая нежные трещинки и абсолютно неподвижного скорпиона. Старое покрывало навахо пахло камфорными шариками. Мозг Чарли превратился в чудовищную машину, которая стучала, скрипела, сотрясалась, не в силах обработать информацию от миссис Доусон. Эктор был учеником отца? Даже сейчас, сидя за кухонным столом, Чарли пытался придумать, как сообщить об этом Ма. Но, казалось, в этом не совсем понятном уравнении новая переменная отсылала к чему-то, о чем мать и сын никогда не говорили.

Ма уставилась в тарелку, принялась дробить ядро ореха.

– Эй, а где твои очки? Я думала, ты теперь очки носишь.

– Ой, да! Спасибо. Забыл надеть.

На самом деле Чарли не нужны были очки, которые он теперь взял со своего ящика-тумбочки. Он был только самую малость близорук. В его бруклинской жизни очки часто неделями лежали на старом стеллаже. Чарли понимал, что мать догадывается об истинном их назначении: черепаховая оправа придавала ему солидно-профессорский вид.

– Какие планы на сегодня? – спросила Ма. – Надеюсь, ты ездишь осторожно. И надеюсь, ты не решишь, что я тебя – как ты там говорил? – а, инфантилизирую. Я тебя не инфантилизирую, когда говорю, что мне совсем не нравятся твои катания на этом нелепом мотоцикле.

– Вообще-то сегодня я, наверное, тоже прокачусь.

– Да?

Накануне вечером Чарли выключил свой телефон и сунул его в ящик, но теперь он представлял, как многочисленные звонки Джимми Джордано перенаправляются на голосовую почту, как этот человек, сидя в своем унылом бруклинском офисе, разрабатывает свой план Б. Чарли сглотнул, кивнул, гадая, сможет ли он правда сделать то, что задумал.

В детские годы Чарли Лахитас был резиденцией подлинной национальной знаменитости: мэра этого городка, Достопочтенного Клея Генри, козла, который пил пиво. «Козел – любитель пива!» – друзья Чарли по колледжу всегда произносили эту фразу на первый или второй день знакомства. Эта история с ее простонародным деревенским обаянием отлично шла за ужином в элегантной Новой Англии. «Богом клянусь, это чистая правда!» – говорил Чарли, для пущего эффекта добавляя в речь немного техасских интонаций. Чарли замалчивал один печальный факт: жители городка могли выбрать в мэры козла-алкоголика, потому что формально это был уже не город, а поселение без официального статуса. Основным экономическим ресурсом этого полумертвого поселка были бутылки пива, которые туристы покупали на торговом посту, чтобы напоить шатающегося, мучимого газами Клея Генри, а затем отправиться в парк. Но Чарли много лет не бывал в Лахитас, и теперь, несмотря на предупреждения Ма, он не мог поверить своим глазам.

Как множество мексиканских магазинчиков и целый латиноамериканский квартал в Блиссе, улицы в Лахитас были полностью стерты с лица земли. Там, где раньше стоял загончик Клея Генри, теперь был аккуратный кактусовый сад. А на другой стороне улицы – удивительное, фантастическое зрелище. За вытравленной лазером вывеской со словами «ГОЛЬФ-КЛУБ ЛАХИТАС» располагался комплекс, оформленный как старое поселение Дикого Запада; там был банк с рекламой техасских украшений, кораль с хлорированной водой, салун с маятниковыми дверями. Нечто вроде техасского тематического парка.

Па, думал Чарли. Как велела ему Ма перед первым посещением четвертой койки, Чарли постарался представить себе самое худшее. Щеки с лопнувшими сосудами, дряблую кожу, часто моргающие красные глаза. Но единственный образ отца, который Чарли удавалось вспомнить, происходил из их последней встречи в Марфе, в этом заваленном бутылками и консервными банками хранилище печалей, которое Па называл «новый дом»; они прощались у порога, и отец ерошил свои неопрятные космы.

– Что я хочу тебе сказать? – произнес тогда Па. – Единственное, что я хочу сказать: даю слово. Есть еще порох в старой пороховнице, правда же? Мне просто надо понять, как вернуться к…

– К чему? – спросил Чарли.

– Не знаю. К тебе. Ко всем вам.

– Удачи в этом. – Последние слова, которые Чарли сказал отцу.

Прошло шесть лет, и теперь Чарли выпрямил спину, собираясь с силами, чтобы изображать ложную самоуверенность. Он зашел в главный вход самого большого здания – имитации старого техасского борделя, с массой красного дерева и витражей в лобби; в таких декорациях карточный игрок спускает свой выигрыш в каком-нибудь голливудском вестерне. Пахло моющими средствами и свежей штукатуркой. Автоматическое пианино громко отстукивало кабацкие мелодии, но, за исключением уборщика в комбинезоне, моющего сверкающий мраморный пол, в лобби было пусто.

– Чарли.