Две недели в сентябре - Роберт Шеррифф

Понедельник второй и последней недели отпуска вошел в историю семьи Стивенс как День Монтгомери. В некотором смысле чаепитие началось еще до рассвета, потому что мистер Стивенс дважды просыпался, когда было еще темно, и лежал, размышляя о предстоящем визите. Каждый раз он со все большей тревогой осознавал, насколько успех или неудача этого чаепития повлияют на его карьеру, и один раз, когда он задремал, ему приснилось, что Эрни назвал мистера Монтгомери ромовым шариком, и мистер Монтгомери позвонил в “Джексон и Тидмарш” и отменил все свои заказы, а сразу после этого позвонили из “Джексон и Тидмарш” и уволили мистера Стивенса. Это был очень неприятный сон, и он проснулся в холодном поту.

Чаепитие нависало над завтраком, как туча, и утро на пляже прошло невесело. Не то чтобы кто-то возражал против чаепития как такового, то есть против пирожных и бисквитного торта, – и уж тем более против поездки в большом автомобиле с шофером. Это все было хорошо, даже замечательно. Но о том, что чаепитие вторглось в один из драгоценных дней отпуска, нельзя было не сожалеть.

Теперь у них оставалось всего пять полных дней, и они бы многое отдали, чтобы этот понедельник полностью принадлежал им. Они не стали бы делать ничего особенного, это был бы самый обыкновенный, спокойный день – именно такие дни они любили больше всего: утренний крикет с получасовыми перерывами на купание, восхитительно бездеятельное начало дня, послеобеденный отдых в тени “Кадди”, потом спокойная прогулка по пляжу. Если бы только на мистера Монтгомери внезапно снизошло озарение, если бы только он доставил чаепитие им на дом, прислав самые разные пирожные и торт в картонных коробках, чтобы Стивенсы могли, ни о чем не беспокоясь, весело собраться у себя за столом! Но чудес на этом свете не бывает. Они изо всех сил старались забыть о предстоящем визите и решили сыграть в раундерс^[9], но грузная тень мистера Монтгомери по-прежнему вставала на пути летящего мяча, который они то не могли поймать, то отбивали совсем неуклюже.

Затевать что-то серьезное после обеда не имело смысла, потому что в три нужно было начать собираться, и поэтому мистер Стивенс, Дик и Эрни отправились в город, чтобы зайти в фотолабораторию за катушкой пленки, отданной на проявку. Они сделали первые снимки в прошлую среду, почти неделю назад, и им не терпелось выйти на улицу и открыть конверт. С того дня произошло так много всего, что невозможно было точно вспомнить, что именно запечатлено на каждой фотографии, пока они их не вытащат и не начнут рассматривать.

– Все в порядке? – с тревогой спросил мистер Стивенс.

Проявщик кивнул и улыбнулся, протягивая конверт. Они испытали большое облегчение, когда он взял с них плату за шесть негативов и шесть карточек: это означало, что все кадры получились хорошими, потому что он никогда не печатал с неудачных негативов. К тому же он, в отличие от проявщика в Лондоне, был человеком тактичным и понимающим: он не портил Стивенсам удовольствие и не передавал им фотографии одну за другой между стоящими на прилавке бутылками, потому что знал, насколько интереснее уносить с собой запечатанный конверт и тихонько открывать его, отойдя в сторонку.

– Вот сюда, – сказал мистер Стивенс, когда они прошли по улице несколько ярдов, и все трое свернули в укромный уголок.

Дик и Эрни наблюдали, как пальцы отца шарят внутри конверта; он с волнением вытаскивал карточки и передавал их по кругу.

Первая оказалась удивительно четкой – конечно, тогда стояла прекрасная погода. На снимке была запечатлена вся семья, кроме Дика, который их фотографировал. Мистер Стивенс курил трубку, опираясь на перила террасы, а рядом, перегнувшись через них, стояла Мэри. Миссис Стивенс была слишком далеко, в тени, и видно было только ее лицо и шея в треугольном вырезе. Эрни сидел на ступеньках так близко к фотоаппарату, что его колени вышли огромными, и мистер Стивенс рассмеялся и воскликнул: “Только посмотрите, ноги как у Джамбо!^[10]” Мэри получилась лучше всех – она смеялась и выглядела чудесно. В глубине души мистер Стивенс был слегка разочарован тем, как получился он сам, потому что на ярком свету его волосы выглядели слишком тонкими, а намечающаяся лысина казалась больше, чем была на самом деле. Жаль, что на снимках он всегда выходил именно так.

Вторая фотография оказалась веселой: Дик и Мэри, в купальных костюмах, держались за руки и заходились от смеха – Дик уже не мог вспомнить, над чем именно они смеялись. На третьей был Эрни с яхтой под мышкой, нахмурившийся непонятно зачем, а еще один забавный снимок запечатлел мистера Стивенса в маленькой полосатой кепке Эрни, с сачком в одной руке и булочкой в другой. Увидев это, Эрни согнулся пополам и так расхохотался, что мистер Стивенс умолк и посмотрел на карточку еще раз. Не допустил ли он промашку и не вышел ли кадр смешнее, чем хотелось?