Домино - Росс Кинг

— Кто-то идет…

— Миледи, — пробормотал он с упреком, возобновляя любовный контакт губ с грудью. На точке схождения этих нежных округлостей Тристано приметил странное созвездие родинок, похожее на букву W. Кассиопея, подумал он. Распуская шнуровки корсета и обнажая грудь, он припадал к ней все более страстными поцелуями.

Однако дама по неизвестной причине не желала подвергать риску свою репутацию. Пока Тристано сражался со складками и застежками ее костюма, она, казалось, не переставала прислушиваться к шагам, которые очень скоро подобрались к самой двери. Несомненно, страсть, заставившая ее марш за маршем волочить кавалера по лестнице, иссякла в тот миг, когда они оба оказались под балдахином. Быть может, это приближался ее супруг — необузданный ревнивец. Может, центурион? Да… после бегства дамы Тристано ожидал увидеть в дверном проеме шлем с забралом, но как же он был удивлен, когда в треугольнике света показалась отделанная мехом шляпа гусара. Он подумывал отступить в глубь комнаты и дать о себе знать, поскольку дама благополучно удалилась и скрываться уже не было смысла. Однако по тому, как держалась дама, Тристано заподозрил, что она боится не только за свое доброе имя, и счел разумным оставаться на балконе, полуголым и дрожащим. Он молча прятался в тени, даже когда гусар подошел так близко, что можно было протянуть руку и ущипнуть его за нос.

С появлением черного домино, в котором Тристано узнал графа, бегство сделалось совсем невозможным. Тристано, разумеется, был с графом хорошо знаком. Кто, как вы думаете, привез его в Венецию и впервые определил на местную сцену? Граф Провенцале происходил из древней неаполитанской фамилии, о богатстве которой ходили легенды даже в Венеции. Но даже в самой торжественной обстановке он напоминал Тристано зверя с мощной грудью, который ревет и топчется возле норы, где виднеются задние ноги добычи. Зачем он уединился здесь с гусаром, спрашивал себя Тристано. Граф, разумеется, был большим любострастником, но подобных вкусов за ним раньше не замечалось…

Тристано неуклюже натянул на себя одежду, надеясь, что граф задернет кроватный полог и можно будет на цыпочках пройти к двери. Он надеялся также что гости, которые начали выползать во внутренний двор, — неплотная кучка хмельных бражников — не сразу поднимут взгляд на его балкон. Он едва не выдал себя, когда случайно ткнулся носом в одно из перьев на своей шляпе и — то ли по этой причине, то ли вдохнув обильно надушенную пудру с парика гусара — коротко и пронзительно чихнул.

Он мерз. Мерзли и тени на стене. Со двора, сопровождаемый эхом, донесся раскат хохота (не по его ли поводу?). Через несколько секунд тени в комнате снова преисполнились энергии, дергаясь туда-сюда, как борцы в пантомиме. Сброшенная одежда полетела на пол.

Но что это?

Тристано прижался носом к оконному стеклу, изо всех сил стараясь различить, что делается за пологом. Увиденное поразило его и заставило забыть о бегстве, поскольку гусар, подобно пастушке, оказался обманщиком: освободив его от мундира и штанов, граф, в своем черном капюшоне, сидел на корточках над — теперь это можно было утверждать с уверенностью — простертой молодой женщиной. При свете свечи Тристано разглядел ее воздетые птичьей дужкой ноги, в темное перекрестье которых граф вначале сунул свой большой мясистый нос, а потом, порывшись немного под плащом, — дугообразный член, выдающиеся размеры которого оправдывали завидную репутацию его обладателя.

Дама приняла его со вскриком, каковые повторяла несколько раз при каждом толчке бедер графа, а затем начала на каждое движение отвечать своим. Увы ей, прославленное оснащение графа не подкреплялось соответствующей выносливостью. Через короткое время граф застыл с приглушенным вскриком — по правде говоря, Тристано мог бы так чихнуть. Дама сочувственно воспроизвела этот возглас, граф тяжело скатился вбок, и оба вытянулись на плаще, раскинутом, как крылья летучей мыши. Они тяжело дышали, словно удовольствия длились часами, а не жалкие две минуты. Дама зашевелилась первой, и любовники принялись ласкаться и целоваться, как голубки. Поцелуи дамы, более искусные, таили в себе очевидный расчет возродить силы любовника во всей их прежней славе. Но граф уже собрался уходить.

— Гости, — проговорил он, словно извиняясь, подобрал плащ и начал натягивать на свой увесистый и довольно шерстистый зад штаны. При этой манипуляции его мощный придаток бился между ног, как язык колокола. — Графиня, — произнес он, дернув плечом.

— Да, — лаконично отозвалась дама, глядя в сторону.

— Ты не опоздаешь к представлению? — Граф, внезапно ставший воплощенной деловитостью, принялся поправлять на себе шляпу и парик и приглаживать домино.

— Нет, нет…

— Ну, прощай, мой мальчик.

Хмыкнув себе под нос и запечатлев на лбу дамы прощальный поцелуй, граф опустил на свое широкое лицо маску, отворил задвижку и без дальнейших слов удалился. Его плащ развевался на ходу.

Дверь захлопнулась, но дама не выказала намерения не только одеться, но даже и пошевелиться. Напротив, она откинулась на подушки в ленивой позе, не скрывавшей ни одной из ее прелестей. Если в случае с графом ее приманки оказались бессильны, со стороны окна к ней на помощь могло бы выступить новое подкрепление: Тристано, не отрывавший носа от стекла, пришел, говоря по правде, в состояние самое многообещающее. Чувства его выражались в рвавшихся наружу вздохах, которые, наконец, так затуманили стекло, что подсматривать стало невозможно. Он думал, не прибегнуть ли к носовому платку (с риском невольно себя выдать и, так или иначе, лишиться интересного зрелища), но тут его больно ударил в спину какой-то предмет — видно, небольшой камешек. Не успел Тристано обернуться, как еще один снаряд, покрупнее первого, просвистел мимо его уха и с глухим звуком шмякнулся о штукатурку близ его правой руки. Тристано поспешил взглянуть назад — и как раз вовремя: во дворе он увидел три задранные вверх физиономии (вернее, маски) и две взметнувшиеся руки с обломком кирпича в каждой. Вслед за кирпичами на него обрушился град насмешек и оскорбительных воплей; посему, во имя спасения не только репутации, но и черепной коробки, Тристано решился на один-единственный возможный выбор. Он распахнул окно и шагнул в комнату.

Дама, разумеется, вскрикнула и, забыв о своем ленивом безразличии, резко встрепенулась. Чтобы прикрыть свои выставленные напоказ прелести, она схватилась прежде всего за скомканное покрывало, а затем за плащ с меховой отделкой. Стараясь до него дотянуться, она потеряла равновесие и свалилась на пол.

— Синьор! — вскричала дама, вскарабкавшись обратно на кровать и окружая себя складками покрывала и плаща. — Ради Бога! Что это вы?..

— Не тревожьтесь, миледи, — произнес Тристано весьма любезно и подкрепил свой призыв глубоким поклоном. — Не бойтесь. Я Тристано, прославленный кастрат. Быть может, вы обо мне слышали?

Эти слова были продиктованы, в первую очередь, желанием успокоить страхи дамы. Быть может, думал Тристано, она достаточно невежественна, чтобы, по примеру многих, верить, будто это искусственно созданное состояние сопровождается половым бессилием и, соответственно, исключает какие-либо посягательства с его стороны. Но им руководило еще и тщеславие (не чуждое ему, как и любому представителю людского племени), а кроме того — тайная надежда приобщиться к недавно покинутым графом удовольствиям. Как мы уже убедились, самого имени Тристано бывало достаточно, чтобы поселить во многих самых целомудренных и благородных дамах стремление предаться тому, что философы именуют низменными радостями жизни.