Запретное чтение - Ребекка Маккаи

— Ты плохо умеешь врать, — сказал Гленн.

— Нет, я прекрасно умею врать! Ведь ты мне поверил, когда я похвалила твое оркестровое переложение рекламного джингла!

Я выпалила это инстинктивно, наверное, просто чтобы поскорее от него избавиться. Было бы неплохо, если бы он на несколько дней исчез и не разговаривал со мной, а еще лучше, если бы он разозлился настолько, что, если Рокки снова ему позвонит, сказал бы ему, что уже несколько дней ничего обо мне не слышал и надеется, что я горю в аду.

И тут Гленн вдруг сам рявкнул мне:

— Никогда мне больше не звони!

Я подогнала машину поближе к выходу из магазина и стала дожидаться Иэна. Несмотря на подкатывающие к горлу необъяснимые и какие-то невнятные слезы, я испытывала облегчение. Гленна больше не было, Рокки наверняка начинал осознавать, какой я ужасный человек, и из всего этого выходило, что возвращаться домой теперь нет никакого смысла, потому что в Ганнибале у меня больше нет ни одной близкой души, если не считать Иэна, да и тот ведь уже не там, а здесь, вот же он выходит из магазина, нацепив куртку задом наперед и просунув руки в рукава так, чтобы казалось, будто кисти растут у него прямо из плеч. Называть Ганнибал домом было теперь как-то совсем странно. Чикаго был мне домом, жилище Лабазниковых тоже стало нам с Иэном чем-то вроде дома, моя машина несомненно была нам домом. А вот Ганнибал — он был всего-навсего далеким воспоминанием.

Мы проехали по магистрали мимо еще нескольких съездов, и Иэн читал мне вслух журнал, который купил на собственные пять долларов — какую-то низкопробную ерунду про подростковых кумиров с полуобнаженной кинозвездой на обложке (я не помнила, как зовут этого парня, но узнала его неряшливую козлиную бородку и подозрительно прозрачные глаза). Иэн то и дело прерывал чтение, чтобы задать мне вопрос: «Что такое матримониальный?», «Что такое детокс?». Каждый автомобиль на дороге стал казаться мне полицейской машиной, каждый громкий звук — ревом сирены. Я гадала, сообщил ли Рокки о своих подозрениях в полицию или решил расследовать дело в одиночку, самостоятельно сопоставляя факты и выстраивая собственные догадки. Наверняка именно он обнаружил оставленный включенным свет в библиотеке, и только он один знал о том, в каких близких отношениях мы были с Иэном.

Иэн заработал тридцать очков за то, что срифмовал имя «Люси» со словом «гуси», и еще тридцать, когда настоял, что «Иэн» рифмуется со словом «ми-ни-вэн». Сразу после этого он уснул, запрокинув голову назад, отчего очки сползли с носа и повисли где-то на середине лица. Каждые несколько минут я наклонялась к нему, чтобы проверить, не слышно ли в его дыхании свистящих хрипов, но он дышал совершенно нормально, издавая горлом булькающие звуки, как и любой человек, уснувший с открытым ртом.

Спустя некоторое время я заметила позади нас на дороге машину, которая была точной копией моей: бледно-голубая, слегка проржавевшая, японская. Я хотела было разбудить Иэна, чтобы потребовать свои заслуженные сорок пять очков, но уж слишком приятно было хоть немного побыть в тишине, да и ему был нужен отдых. Я не разобрала, кто сидел за рулем машины-близнеца — мужчина или женщина, заходящее солнце отражалось в лобовом стекле автомобиля, и лица за ним совсем не было видно, так что в итоге мне стало казаться, что за рулем голубой машины сидит какая-то женщина, очень похожая на меня. Моя точная копия — с той лишь разницей, что главная вина ее жизни не ехала рядом с ней на соседнем сиденье автомобиля, в голове у нее не прокручивались образы скорбящих родителей и мстительных бывших бойфрендов и она не играла главную роль в очередной серии семейной саги о побегах, позорных провалах и дурацком идеализме.

Когда солнце опустилось к самому горизонту, я снова поискала глазами бледно-голубую машину, но так и не смогла определить, ей ли принадлежит пара маленьких ярких фар, следующих сразу за нами. Иэна я разбудила только у самого въезда на парковку мотеля.